Сегодня 26.03.19, Вт 20:06
Чисто

-7°C

Кропивницкий

Чисто

step up logo



Поиск 

×

Предупреждение

JUser: :_load: Не удалось загрузить пользователя с ID: 5376
Пятница, 11 сентября 2015 09:40
ЛІТЕРАТУРНИЙ ВІК-ЕНД: АРСЕНІЙ ТАРКОВСЬКИЙ ОЧИМА ПОЕТА

Тарковский Арсений Александрович

 

Биографическая справка

 

Тарковский Арсений Александрович родился 12 (25 н. ст.) июня 1907 года в г. Елисаветграде (ныне Кировоград)  Херсонской губернии. Умер в Москве 27 мая 1989 г. Похоронен в Переделкине.

Поэт, переводчик.

Учился в частной гимназии Крыжановского, затем в трудовой семилетней школе г. Елисаветграда, которую закончил в 1924 году. С 1925 г. по 1929 г. учился на Литературных курсах с правами высших учебных заведении при Всероссийском союзе поэтов в Москве.

В годы Великой Отечественной войны гвардии капитан Тарковский работал в редакции газеты «Боевая тревога» 16-й (затем 11-й) гвардейской армии. За участие в боях с фашистами награжден орденом Красной звезды, медалями. После ранения разрывной пулей перенес три тяжелые операции и лишился ноги. 

Поэзия Арсения Тарковского философична, насыщена мифологическими, историко-культурными и  религиозными образами. Лирика поэта – своеобразный диалог культур и времен. Глубокими духовными и творческими узами он был связан с А.А.Ахматовой и М.И. Цветаевой.

Стихотворения Тарковского продолжают классическую традицию поэзии Серебряного века. Через все творчество поэта проходит мысль о центральной роли человека в мироздании и надежда на преображение бытия. Лирика Арсения Тарковского – образец высокой духовной поэзии.

Государственная премия СССР в области литературы была присуждена поэту за сборник стихотворений «От юности до старости» (посмертно) в 1989 г.

 

Роман ЛЮБАРСКИЙ

 

                        «Где на рогах волы качали степное солнце чумака...»

                        (Украина в жизни и творчестве Арсения Тарковского)

Нельзя... выучить иностранный язык, не зная языка родного, нельзя стать гражданином мира, не будучи гражданином той или иной страны, нации, нельзя хоть в какой-то степени понять и узнать человечество, не зная, что такое человек не только в сегодняшнем, но и во всем том, что мы называем происхождением.

Сергей Залыгин

***

За скупыми строчками энциклопедий и справочников едва ли проступает то, чем живет и болеет душа творца. Жизнь, сквозь нее пропущенная, оседает на страницах его книг и — с их помощью — переходит из времени во Время. Его называют то беспощадным, то удивительным, то смутным, то судьбоносным. Оно определяет приливы и отливы Истории. Оно возвышает и предает забвению, излечивает и убивает, пророчит и повелевает. Когда же время, история становятся душой большой поэзии, голос поэта достигает редкой лирической высоты и силы.

Я человек, я посредине мира,

За мною мириады инфузорий,

Передо мною мириады звезд.

Я между ними лег во весь свой рост

Два берега связующее море,

Два космоса соединивший мост.

Я Нестор, летописец мезозоя,

Времен грядущих я Иеремия.

Или:

Сказать по правде, мы — уста пространства

И времени, но прячется в стихах

Кощеевой считалки постоянство.

Всему свой срок: живет в пещере страх,

В созвучье — допотопное шаманство.

И, может быть, семь тысяч лет пройдет,

Пока поэт, как жрец, благоговейно

Коперника в стихах перепоет,

А там, глядишь, дойдет и до Эйнштейна.

Это голос великолепного художника слова, поэта, естественно продолжившего традицию «серебряного века», Арсения Александровича Тарковского. Весь духовный опыт его долгой и сложной жизни был посвящен осмыслению и преодолению противоречий между вечным и временным, между смертностью и бессмертием, между душой и телом. Он мучительно-остро и, в то же время, художественно-проникновенно размышлял над загадкой жизни, над местом человека в природе, над смыслом, целью и значением его жизни.

Голос поэта Тарковского равен голосу Тарковского-человека. Каждый шаг, каждый период его творчества оправдан и подкреплен страданиями, муками и радостями его жизненного поиска и устремления. Свой крест Арсений Тарковский нес скромно и благородно. Это неоднократно подчеркивают в своих воспоминаниях о поэте друзья и близкие — все, кто знал А. А. Тарковского.

Напомним: его первая книга увидела свет только в 1962 году — после ждановского погрома журналов «Звезда» и «Ленинград» ни госиздательства, ни «толстые» журналы не привечали его вниманием, оставляя за ним лишь нишу «талантливого переводчика», а густопсовое советское литературоведение еще долго потом называло его эстетствующим, рафинированным поэтом.

Сам же Арсений Александрович вспоминал об этом времени так: «Мне было легко — я просто писал стихи». Современным авторам эта фраза может показаться нарочитой, а для таких изобретательных критиков, как Владимир Соловьев, даже какой-то иронической уловкой. Отнюдь. Это слова настоящего интеллигента, подвижнически служившего литературе, заплатившего кровью за возможность писать, совершенствоваться, быть милосердным и правдивым. Для него были важнее не столько «всенародное» или официальное признание, не столько авторитет, сколько внутренняя потребность творить, вызванная работой духа и мысли.

Да, Арсений Тарковский был и в жизни правдив, и перед Словом честен.

Я любил свой мучительный труд, эту кладку

Слов, скрещенных их собственным светом, загадку

Смутных чувств и простую разгадку ума,

В слове ПРАВДА мне виделась правда сама,

Был язык мой правдив, как спектральный анализ...

Он был творцом-художником в самом высоком смысле слова. Его духовно-эмоциональное осмысление и объяснение жизни, ее мотивов и проявлений вобрало в себя лучшие достижения поэзии «серебряного века», гармонически завершив этот период постклассики. И к нему в полной мере можно отнести слова Николая Рериха: «Понявший строй жизни, вошедший в ритм созвучий внесет те же основы и в свою работу. Во имя стройных основ жизни он не захочет сделать кое-как. Доброкачественность мысли, доброкачественность воображения, доброкачественность в исполнении — ведь это все та же доброкачественность, или Врата в Будущее».

***

Арсений Тарковский родился в Украине, стал известным русским поэтом, а принадлежит всей мировой культуре.

Арсений Александрович родом из русской семьи с польскими корнями. Но тесными, даже родственными узами он был связан с украинским народом и его культурой. Ведь его отец Александр Карлович после смерти своих родителей воспитывался в семье талантливого драматурга, корифея украинского театра Ивана Карповича Тобилевича (Карпенко-Карого). Сам же поэт на протяжении всей жизни поддерживал добрые отношения со многими деятелями украинской культуры. В частности, он дружил с Максимом Рыльским, Николаем Станиславским, Евдокией Ольшанской, часто бывал у них в гостях. Общался также с Дмытром Павлычко и Борисом Тэном, Леонидом Вышеславским и Риталием Заславским, Иваном Драчом и Николаем Мащенко. Переписывался с Леонидом Первомайским и Владимиром Базилевским. Вместе с Андреем и Назаром Тобилевичами пекся о создании мемориального заповедника «Хутор Надия» на Кировоградщине. Очевидцы вспоминают его приезд туда летом 1955 года: он вышел из автомобиля, потом, едва управившись с протезом, стал на колени и поцеловал родную землю.

Удары судьбы принимая,

Но взыскан высокой судьбой,

3емля мне навеки родная,

Как равный стою пред тобой.

И стоит мое первородство

Того, чтобы в отчем краю

Нелегкое бремя сиротства

Нести как недолю свою.

О силе влияния украинского окружения, природы, культуры и языка на творчество А. Тарковского мы еще скажем. А пока попробуем определить первопричину и первоисточник этого влияния. И поможет нам в этом сам поэт.

«У отца был друг, с которым они находились вместе в ссылке, Афанасий Иванович Михалевич. Он оказал на меня огромное влияние в детстве. Мне было семь лет, когда он начал обучать меня философии Григория Сковороды. С тех пор это развивалось во мне вместе со склонностью к писанию стихов».

«Афанасий Иванович очень любил отца и перенес эту любовь и на меня. Он один не смеялся над тогдашними моими — впрочем, довольно-таки дикими — стихами, выслушивал их внимательно, обсуждал их и читал мне стихи Григория Сковороды, которые я до сих пор помню..., которые я так люблю...».

Увлечение поэта «сковородизмом» было длительным и глубоким. Можно сказать, оно прошло через всю жизнь Арсения Тарковского и, естественно, отозвалось в творчестве. Так, в 1976 году, были написаны стихотворения «Григорий Сковорода» и «Где целовали степь курганы...» — два шедевра, что легли в основу своеобразного поэтического памятника великому гуманисту, философу и поэту.

В них Сковорода предстает перед нами и как личность, очень близкая самому Тарковскому по мироощущению, и как учитель — высокий пример для подражания. Его образ вырастает из художественного контекста (выписанного, кстати, безукоризненно точно, красиво и динамично) и, поднимаясь над миром, становится как бы на одну ступень с пророками. Не зря слово «мир» (практически во всех его основных значениях) является ключевым в стихотворении «Григорий Сковорода». Во втором же «мир» — это «прельстительные сети», «земное чудо», это путь, по которому оба поэта движутся в поисках правды и свободы, в поисках этических и эстетических ценностей.

При этом, первое стихотворение А.Тарковский снабжает необходимым примечанием-сноской: «Алфавит мира» — трактат Григория Сковороды. Сковорода почитал Библию душой мира». Последнее предложение — для тех, кто не сумел распознать мысль, поданную в форме развернутой метафоры во второй строфе стихотворения:

Жил в сродстве горделивый смиренник

С древней книгою книг, ибо это

Правдолюбия истинный ценник

И душа сотворенного света.

 

Согласитесь, строки довольно смелые и небезопасные для русского поэта середины семидесятых. Очевидно, так мог сказать только человек, глубоко знающий Библию и несущий её свет в себе.

 

Арсений Тарковский родился и вырос в том краю, который образно можно назвать сердцем Украины. Это её центральные земли, в основном степи. И степь стала для него не просто географическим понятием, не только частью живой природы. Это место, где:

Земля сама себя глотает

И, тычась в небо головой,

Провалы памяти латает,

То человеком, то травой.

Трава — под конскою подковою,

Душа — в коробке костяной,

И только слово, только слово

В степи маячит под луной.

А степь лежит, как Ниневия,

И на курганах валуны

Спят, как цари сторожевые,

Опившись оловом луны.

Последним умирает слово.

Но небо движется, пока

Сверло воды проходит снова

Сквозь жесткий щит материка.

Дохнет репейника ресница,

Сверкнет кузнечика седло,

Как радугу, степная птица

Расчешет сонное крыло.

И в сизом молоке по течи

Из рая выйдет в степь Адам

И дар прямой разумной речи

Вернет и птицам и камням,

Любовный бред самосознанья

Вдохнет, как душу, в корни трав,

Трепещущие их названья

Еще во сне пересоздав.

Как видим, образ украинской степи, ранее воспетый другими мастерами слова, под пером Тарковского наполняется новым поэтическим содержанием. Мифологизируя и одухотворяя степь, поэт пытается восстановить древнюю двустороннюю связь «природа — человек», «человек — природа». В этом произведении степь, изображаемая поэтом на грани «мистической реальности», предстает в масштабе, соразмерном библейскому. Она — не просто место действия (необходимый пейзаж, исходная природно-погодная обстановка). Она — и материал (источник прагармонии), и соучастница творения. Творения жизни. И жизни, скорее всего, духовной, которая открывает и раскрепощает в человеке божественное начало. В этом — один из художественных и философских принципов А.Тарковского.

Украинская природа с её неповторимым колоритом еще не раз оживет в стихотворениях Арсения Тарковского. Многочисленные её детали, приметы, состояния, выписанные им с большой художественной силой и любовью, указывают на то, что поэт знал их не понаслышке, не по картинам или литературным источникам. И здесь будет уместно вспомнить один малоизвестный, но весьма примечательный факт из биографии А. Тарковского.

Зимой 1921 (или 1922) года в Елисаветграде была арестована группа учащихся средних и старших классов бывших городских гимназий. Они обвинялись в написании и опубликовании в одной из местных газет акростиха антиленинского содержания. Литератор С. О. Митина, со слов Тарковского, в своих воспоминаниях рассказывает, что Арсений также принимал участие в его написании. Среди арестованных были его друзья Николай Станиславский, Михаил Хороманский, Юрий Никитин и другие. Очевидицы тех событий И. М. Бошняк и Т. В. Никитина в личных беседах со мной удостоверили этот факт и подтвердили, что «контрреволюционеров» повезли на расстрел в Николаев. По дороге Арсению удалось бежать. И хотя вскоре, после настойчивых хлопот родителей и одного из авторитетных большевистских чиновников, юные «преступники» были помилованы, Арсений еще долго скитался по херсонским степям.

***

Где вьюгу на латынь

Переводил Овидий,

Я пил степную синь

И суп варил из мидий.

И мне огнем беды

Дуду насквозь продуло...

***

Где на рогах волы качали

Степное солнце чумака,

Где горькой патокой печали

Чадил костер из кизяка,

Где спали каменные бабы

В календаре былых времен

И по ночам сходились жабы

К ногам их плоским на поклон, —

Там пробирался я к Азову...

Всмотревшись пристально в творческое наследие Арсения Александровича, с уверенностью можно сказать, что Тарковский-поэт «вышел» из Елисаветграда. Он не просто жил здесь со дня рождения (25. 06. 1907) до осени 1925 года — он вобрал в себя навсегда ту ауру города, которая складывалась из вольного степного воздуха, запахов солнца, трав и дождей, из музыки русской и украинской речи, из благородства и народности, любви и милосердия его жителей. Подтверждений тому достаточно. Они и в строчках писем близким и знакомым, и в автобиографических заметках, и в художественных произведениях, и в признаниях друзьям.

Вот, например, что пишет об этом та же С. О. Митина: «О семье, детстве и ранней юности в Елисаветграде Арсений Александрович рассказывал особенно охотно. Из рассказов Арсения Александровича я поняла, что родной город часто ему снился (а сны у него были цветные): кладбище, которое с течением лет становилось в его снах все краше — маленькие аккуратные могилы, над ними звенят венки. Снился стоявший напротив дома Тарковских зеленый домик в три оконца, в детстве казавшийся Арсению Александровичу волшебным. Я передаю эти его рассказы в таких подробностях потому, что воспоминания об Елисаветграде и сны о нем послужили толчком для создания прекрасных стихотворений...».

Похоже, никто из литераторов-земляков не посвятил столько стихотворений и рассказов родному краю, сколько Арсений Тарковский. Но суть даже не в количестве этих произведений, а в отношении, в чувстве, с которым художник подходит к теме Елисаветграда, оживляя его в своей памяти, — речь идет о психологии творчества, о создании живой поэтической ткани с помощью реальных и вымышленных образов. А в ней довольно часто присутствуют дома, улицы, сады или другие детали старого города, родные Тарковского, реже — та, что унесла с собою его первую юношескую любовь.

А я любил изорванную в клочья,

Исхлестанную ветром темноту,

И звезды, брезжущие на лету

Над мокрыми сентябрьскими садами,

Как бабочки с незрячими глазами,

И по цыганской масленой реке

Шатучий мост, и женщину в платке,

Спадавшем с плеч над медленной водою...

Долгое время имя этой женщины и то, что было с нею связано, оставалось загадкой — сам поэт изначально оберегал эту тайну. Но если приоткрыть художественную завесу и внимательно вчитаться в «Ночной дождь», «Песню», «Первые свидания», «Ветер», «Молодости» и ряд других стихотворений, мы проникнем в тот уголок памяти поэта, что связан с М.Г.Ф. — его первой и, пожалуй, самой трепетной любовью. Эта малоизвестная и малоисследованная тема требует тонкого бережного подхода, новых биографических и литературоведческих изысканий. Но уже сейчас можно точно назвать ту, которая разделила с ним эту любовь.

Мария Густавовна Фальц жила на Александровской (ныне ул. Володарского), в нескольких кварталах от дома Тарковских. Она была приблизительно на 7-9 лет старше своего окружения, немного близорука, но хороша собой. Её муж, офицер, участник империалистической войны, пропал без вести в гражданскую. Прожила она с ним лишь несколько дней и осталась молодой вдовой. С интеллигентным кругом бывших гимназистов её связывала младшая сестра Елена. В те времена (20-е годы ХХ-го века), несмотря на голод, холод и разруху, были еще популярны домашние спектакли, скетчи, концерты, литературные вечера — в них с удовольствием участвовала и Мария Фальц. Она хорошо играла на рояле, немного пела, много читала наизусть.

В этой же компании формировалось и поэтическое восприятие Арсения Тарковского. Как и его друзья, он тогда самозабвенно зачитывался Байроном и Пушкиным, Апухтиным и Гумилевым, Сологубом и Северяниным, Блоком и Маяковским, Верхарном и Сковородой. И хотя много лет спустя Арсений Александрович стыдился своих первых стихотворений, вспоминая тот период жизни, он признает: «Никогда я не был счастливей, чем тогда».

Очевидно и то, что ощущениями полноты и красоты жизни обогатила его тогда и Мария Фальц:

Ты пробудилась и преобразила

Вседневный человеческий словарь,

И речь по горло полнозвучной силой

Наполнилась, и слово то раскрыло

Свой новый смысл и означало: царь.

Расстались они летом 1924 года, когда Арсений Тарковский уехал в Москву поступать на Высшие литературные курсы. Правда, судя по некоторым другим стихотворениям, они встречались еще несколько раз, в 1926-ом и 1929-ом годах. История их любви закончилась печально: Мария Фальц тоже со временем оставила Елисаветград (тогда уже Зиновьевск), переехала сначала в Одессу, а затем в г. Славянск Донецкой области, где и умерла от тяжелой болезни 5 августа 1932 года.

И разве в нашей власти

Вернуть свою зарю?

На собственное счастье

Я как слепой смотрю.

Стучат. Кто там? — Мария. —

Отворишь дверь: — Кто там? —

Ответа нет. Живые

Не так приходят к нам.

Многое в данном контексте событий раскрывают нам мысли Тарковского, высказанные журналистке Марине Аристовой в интервью 1982-го года: «...Любовь располагает к самопожертвованию. Неразделенная, несчастная любовь не так эгоистична, как счастливая: это — жертвенная любовь. Но так дороги воспоминания об утраченной любви, о том, что было дорого когда-то, потому что всякая любовь оказывает влияние на человека, потому что в конце концов оказывается, что в этом была заключена какая-то порция добра. Надо ли стараться забыть несчастную любовь? Нет, нет... Это мучение — вспоминать, но оно делает человека добрей».

Теперь самое время ещё раз вспомнить, что поэтическое мироощущение Тарковского родилось в необычных условиях — в условиях билингвизма, т.е. двуязычия. Естественно, эта языковая стихия не могла не оставить след в сердце и в памяти Арсения Тарковского.

Навстречу, сговорясь, текли

Деревья и дома,

Базарный пригород в пыли,

Вокзал и степь сама...

Нужно отметить, что хотя он и был любимым ребенком и баловнем, в нем рано проявилась любознательность и тяга к приключениям. Первое свое самостоятельное путешествие по городу он совершил лет в семь. Его интересовало многое: точильщики и кузнецы, таинственные заросли на берегу Ингула, остатки старой крепости, ярмарочный люд, съезжавшийся в Елисаветград из Херсонской и соседних губерний. Думается, именно так он постигал основы украинской речи, оставившей интересный след в его творчестве.

Действительно, если приглядеться к некоторым поэтическим и прозаическим текстам А. Тарковского, мы без труда найдем в них вкрапления украинских слов: мальвы, хлопчик, хлопцы, мазанки, люлька, за кордоном, панна-лебедь, жалкуют, глечик, цигарка, туга, притин, оксамит, донька... Их присутствие в ткани художественных произведений наполняет данные произведения неповторимым колоритом — так утренние росинки, освещенные мягким рассветным солнцем, придают особый лиризм всему пейзажу. Вот один из примеров.

 

Голуби

Семь голубей — семь дней недели

Склевали корм и улетели.

На смену этим голубям

Другие прилетают к нам.

Живем, считаем по семерке.

В последней стае только пять,

И наши старые задворки

На небо жалко променять:

Тут наши сизари воркуют,

По кругу ходят и жалкуют,

Асфальт крупитчатый клюют

И на поминках воду пьют.

Здесь украинский глагол «жалкуют», правда, употребленный на русский манер (без мягкого знака), своей эмоционально-экспрессивной окраской привносит в контекст стихотворения особый, чувствительный, оттенок. К тому же, слово это — многозначное и всеми своими значениями (жалеть, сожалеть, жаловаться, сетовать) «работает» на восприятие смысла стихотворения, основным настроением которого является состояние — душевной грусти, одиночества, ностальгии.

Таким образом, украинизмы в творчестве А. Тарковского можно рассматривать как дополнительные изобразительные средства, передающие динамику и колорит образа, сложность душевных движений, наполняющие его поэзию индивидуальными ощущениями жизни.

*   *   *

...Идея добра во всех его воплощениях» — вот основной стержень, на котором держались жизнь и творчество Арсения Тарковского. И тут невозможно не обратиться снова к его воспоминаниям: «Мне выпала на долю многолетняя жизнь, я был пристрастным наблюдателем изменений, происходивших в сознании человечества, в характере его знаний. Я был воспитан в преклонении перед законами человечности, уважения к личности и достоинству людей. Я считаю, что самое главное в мире — это идея добра».

Поэзия Тарковского органична и прекрасна, таинственна и глубока. Попытка понять ее — это попытка понять и вобрать в себя целый мир, в котором и Украина занимает свое особое место.

 

Три елисаветградских оконца,

или «Спектральный анализ» стихотворений

Федора Сологуба и Арсения Тарковского

1913 год…

Федор Сологуб совершает длительную поездку по городам России с чтением лекции «Искусство наших дней». Естественно, иллюстрирует ее стихотворениями.

В первой декаде декабря на его вечер в Общественном собрании в Елисаветграде служащий Городского банка Александр Тарковский приводит своего младшего сына Арсения. Тогда, видимо, трудно было определить, на кого больше произвел впечатление столичный метр. Ведь и отец будущего поэта не чурался литературных упражнений.

 

Но теперь, спустя много лет, можно с уверенностью сказать: сознание и душа Асика Тарковского из всех гастролеров тех лет почему-то выделили и впитали образ Федора Сологуба. Хотя почти в это же время в Елисаветграде выступали и были хорошо приняты публикой Бальмонт, Северянин, Ратгауз.

Видимо, эта встреча была уготована Провидением. Через 12 лет юный Арсений поступит на Высшие литературные курсы, через 13 посетит Федора Сологуба на его квартире в Ленинграде, где услышит такое напутствие: «У вас плохие стихи, молодой человек, но не теряйте надежды, пишите, возможно, у вас что-нибудь и получится».

Определенно, получилось.

И, на мой вкус, ученик превзошел своего учителя.

Для доказательства рассмотрим два елисаветградских стихотворения обоих авторов в порядке хронологии.

Первое написано 7 декабря 1913 года, когда Ф.Сологуб уже находился в Елисаветграде.

* * *

Каменные домики, в три окошка каждый,

Вы спокойно-радостны, что вам пожелать!

Ваших тихих пленников некуда послать.

В этих милых домиках, в три окошка каждый,

Разве есть томление с неизбывной жаждой?

Все, что было пламенем, в вас теперь зола.

Тихи, тихи домики, в три окошка каждый,

Вам, спокойно-радостным, нечего желать.

 

Что в нем? Картинка типичного уездного города? Ирония в адрес обывателей? Безысходная тоска по неосуществленным мечтам? Созерцательная позиция русского декадента или восточного дзен-буддиста?

Может быть, больше света на это стихотворение прольет нам другое, из того же елисаветградского цикла?

 

* * *

Отбросив на веки зелёные пятна от очков,

Проходит горбатый, богатый, почтенный господин.

Калоши «Проводник» прилипают к скользкой глади льдин,

И горбатый господин не разобьёт своих очков,

И не потешит паденьем шаловливых дурачков,

Из которых за ним уже давно бегает один,

Залюбовавшись на зелёные пятна от очков,

Которыми очень гордится горбатый господин.

 

Но и оно раскрывает нам не столько восприятие образа горожан или самого Елисаветграда, сколько характер его создателя. Пристальный читатель поймет, что в характере Сологуба, как и в его поэзии, застыло нечто мучительно-безотрадное. По определению литературоведа Льва Шестова, он (Сологуб) пытается вытравить из жизни все яркое, сильное, красочное. «У него вкус к тихому, беззвучному, тусклому. Он боится того, что все любят, любит то, чего все боятся».

И далее: «Если бы нормальный человек мог быть невидимым свидетелем внутренних переживаний Сологуба, - он бы пришел в ужас от "дел" его. Ему показалось бы, что Сологуб беспрерывно топчется на одном месте и не живет, а лишь притворяется живущим, что он постоянно умирает в медленной, тягучей, бесконечной бессмысленной агонии. <…> Скучная и нелепая жизнь, скучный, взор, злые, страшные плоды, - как можно жить в этой вечной серости, которой окутал себя поэт, или в которую окутала поэта жизнь?

Обыкновенный человек, читая Сологуба, доходит порой до бешенства. Одуряющие пары и затем загадочная неподвижность: как мог Аполлон благословить такое творчество? Еще проза – куда ни шло: ее можно объяснить реалистической тенденцией. Но поэзия? Откуда она, почему Сологуб мучит и волнует сердца, как своенравный чародей? Опять вспомним Сократа. Сологуб – оракул. Его проза не реализм, а одуряющие пары, его поэзия, как ответы Пифии – вечная и мучительная загадка. В ней есть дивная музыка, смысла которой ни ему, ни его читателям разгадать не дано».

Однако этот труд мучительной разгадки позднее взял на себя другой поэт – Арсений Тарковский. И делал это вдохновенно и самоотреченно.

 

Я любил свой мучительный труд, эту кладку

Слов, скрещенных их собственным светом, загадку

Смутных чувств и простую разгадку ума,

В слове ПРАВДА мне виделась правда сама,

Был язык мой правдив, как спектральный анализ...

И делал это, не теряя надежды, которой так не доставало Сологубу. Наполняя этой христианской надеждой, верой и любовью сердца последующих поколений читателей.

Уже в 1959 году Арсений Тарковский подошел к пониманию загадки Сологуба и подобных ему поэтов. Его детские впечатления, жизненный и духовный опыт воплотились в стихотворении «Поэт начала века», в котором обобщенный образ поэта начала ХХ века находит точную и тонкую характеристику.

 

Твой каждый стих - как чаша яда,

Как жизнь, спаленная грехом,

И я дышу, хоть и не надо,

Нельзя дышать, твоим стихом.

………………………………………

Прости меня, я как в тумане

Приникну к твоему плащу

И в черной затвердевшей ткани

Такую стужу отыщу.

 

Такой возврат невыносимый

Смертельной юности моей,

Что разрушенье Хиросимы

Твоих созвучий не страшней.

Несмотря ни на что, это человек его круга. Арсений Тарковский твердо заявляет: «…. Я простираю руки и путь держу на твой магнит». Таким образом, он позиционирует себя не рядом с революционными поэтами типа Демьяна Бедного, а в череде тех, кто создавал Серебряный век русской поэзии (Кузмин, Сологуб, Андрей Белый, Северянин, Гумилев, Ахматова).

Однако вернемся в Елисаветград, как это сделал Арсений Тарковский в 1976 году, когда написал удивительное стихотворение:

 

Был домик в три оконца

В такой окрашен цвет,

Что даже в спектре солнца

Такого цвета нет.

 

Он был еще спектральней,

Зеленый до того,

Что я в окошко спальни

Молился на него.

 

Я верил, что из рая,

Как самый лучший сон,

Оттенка не меняя,

Переместился он.

 

Поныне домик чудный,

Чудесный и чудной,

Зеленый, изумрудный,

Стоит передо мной.

 

И ставни затворяли,

Но иногда и днем

На чем-то в нем играли

И что-то пели в нем,

 

А ночью на крылечке

Прощались, и впотьмах

Затепливали свечки

В бумажных фонарях.

 

Видите, и здесь, как и у Сологуба, домик в три окошка. Но за этой архитектурной приметой открывается совсем другой мир. Из этих окошек льётся к читателю свет радости, свет чистых звуков и прекрасных чувств. Образ таинственного домика сопряжен еще и с детством поэта. В этом образе ведущую эмоциональную роль играет его окраска. Она связана с насыщенным зеленым цветом. Даже по истечении времени поэт верит, что домик переместился из рая, не меняя своего оттенка. «Райская» семантика зеленого цвета рядом с домиком «в три оконца» на фоне близкого по времени создания стихотворения «Душу, вспыхнувшую на лету...» позволяют связать эти образы в поэтическом мире Тарковского с сюжетом о воплощении души.

Если оба приведенных выше стихотворения Сологуба сложить в одну картинку, в ней обнаружатся две доминанты: «три окошка» и «зеленые пятна от очков». Между ними – холодный, искривленный мир («скользкая гладь льдин», «горбатый господин»). Повторы некоторых эпитетов, а главное семантика зеленого цвета в «зеленых пятнах от очков» передают ощущение инертности и эгоизма, предела и тупика. В то же время у Тарковского все семантические акценты цветосимволики указывают на созидание, совершенство, гармонию.

Глаз профессионала-текстильщика способен различать несколько сот оттенков только черного цвета. А сколько же цветов и оттенков мог улавливать глаз поэта? Вначале он интригует наше воображением тем, что

Был домик в три оконца

В такой окрашен цвет,

Что даже в спектре солнца

Такого цвета нет.

Загадка: разве существует цвет, которого нет в спектре солнца? Но тут же подается разгадка: Тарковский разъясняет нам, что это – оттенок зеленого. Его особое поэтическое видение построено на том, что «физический цвет» (длина волны) и «физиологический цвет» (что объективно регистрирует глаз и субъективно обрабатывает и воспроизводит наш мозг) – не совсем одно и то же. Ибо мы воспринимаем как интегральный цвет не столько длину волны, сколько соотношение интенсивности разных компонентов при смешении нескольких цветов, т.е. распределение энергии по спектру. И вот это соотношение может быть таким, что солнцу и «не снилось». В данном случае это была вероятнее всего пропорция зеленого и синего.

Преодолевая и преобразуя в позитив поэтическую эстетику Сологуба в своем стихотворении (шире – в творчестве вообще), Тарковский ставит в центр самовыражения цвет и символ. Краски в содружестве со звуками помогли ему не пройти «мимо смысла бытия».

Сначала (это важная, необходимая точка отсчета) мы видим «три оконца», то есть Триаду. Кстати, символ Троицы имеет соответствие в трех цветах: синий (небесная природа Христа), красный (страсти Христа) и зеленый (миссия Христа на земле). В нумерологии число 3, так же как и в теогонии, имеет ключевое слово «созидание». Так как тройственность Бога послужила своего рода мостом между двумя противоположностями, к созидающим началам нумерологии совершенно справедливо приравнивают и такие понятия, как «благоразумие», «дружба», «мир», «умеренность». Именно этим понятиям соответствует зеленый цвет.

Итак, в соответствии звука и цвета синкретизируется эстетика А.Тарковского – лирика и философа, где все проявления жизни самоценны, самоценен сам человек, его душа, которая подлежит заступничеству добра.

 

 

Город Медем

 

Звуковая стихия, а именно музыка, имеет особое значение и назначение в творчестве Арсения Тарковского. С детских лет ощущая на себе её просветляющее благое начало, уже в зрелые годы поэт называет её первоосновой жизни, предтечей, предвестником явленного миру Слова.

В доме Тарковских царил культ музыки. В школьные годы Арсений брал уроки сначала у Густава Нейгауза, отца знаменитого пианиста и педагога Генриха Нейгауза, потом у Михаила Медема, который вероятнее всего учился в Петербургской консерватории и был необыкновенным музыкантом. А чуть позднее, в 1920-е годы, в жизни поэта была ещё советская музыкальная школа имени Робеспьера, где также преподавал М.П. Медем, в то время член правления Всероссийского союза работников музыкального искусства. Тарковский посещал её даже в голодные годы гражданской войны.

Возможно, именно тогда впечатлительный, романтически настроенный Арсений и услышал от барона семейное предание. Вот его фабула. Когда дядушка Павел Иванович Медем был посланником при австрийском императоре, княгиня Миттерних позвала его обедать и сказала, что будет Геккерен, друг Дантеса. На что Медем отвечал: «Мадам, выбирайте между Голландией и Россией». Посланник Медем намеренно никогда не встречался Геккереном и называл его мерзавцем, утверждая при этом: «Он не должен жить, он нарушил законы природы. Голландия должна стыдиться, что у неё такой посланник».

Именно эти уроки – музыки и этики – оставили глубокий след в душе и памяти Арсения Александровича. Так появилось великолепное волшебно-детское стихотворение «Медем».

Музыке учился я когда-то,

По складам лады перебирал,

Мучился ребяческой сонатой,

Никогда Ганона не играл.

 

С нотами я приходил по средам –

Поверну замочек у дверей,

И навстречу мне выходит Медем

В бумазейной курточке своей.

 

Неуклюж был великан лукавый,

В тёмный сон рояля-старика

Сверху вниз на полторы октавы

По-медвежьи падала рука.

 

И, клубясь в басах, летела свора,

Шла охота в путаном лесу,

Голоса охотничьего хора

За ручьём качались на весу.

 

Всё кончалось шуткой по-немецки,

Голубым прищуренным глазком,

Сединой, остриженной по-детски,

Говорком, скакавшим кувырком.

 

И ещё не догадавшись, где я,

Из лесу не выбравшись ещё,

Я урок ему играл, робея:

Медем клал мне руку на плечо.

 

Много было в заспанном рояле

Белого и чёрного огня,

Клавиши мне пальцы обжигали,

И сердился Медем на меня.

 

Поскучало детство, убежало.

Если я в мой город попаду,

Заблужусь в потёмках у вокзала,

Никуда дороги не найду.

 

Почему ж идёшь за мною следом,

Детство, и не выступишь вперёд?

Или снова руку старый Медем

Над клавиатурой занесёт?

 

С момента написания этих строк прошло более 70 лет. Увы, уже нет в живых ни самого поэта, ни тех, кто мог бы хоть что-то рассказать об учителе музыки, великане «в бумазейной курточке» со странной фамилией Медем. Последними живыми свидетелями того – елисаветградского – времени были Ирина Михайловна Бошняк и Татьяна Васильевна Никитина, подруги школьных лет Арсения Тарковского. Они приоткрыли завесу лишь над некоторыми деталями из биографии Михаила Петровича Медема. Остальное – плоды моего собственного поиска.

Медем – довольно разветвлённый графский и баронский род, который происходит из Брауншвейга, где он был известен с ХІІІ века. А в конце XV века Медемы переселяются из города Гессен  (Германия) в Ливонию и постепенно укореняются в России. До 1920-х годов его многочисленные представители имели земли в разных губерниях России – от северных до южных.

Наиболее давние упоминания о елисаветградской ветви рода Медемов находим в «Алфавитном списке владельческим и другого ведомства селениям, состоящим в Бобринецком уезде, составленном из сведений, доставленных земским судом в 1856-м году». Под №110 здесь числится деревня Золотарёвка (число дворов 4), а под №288 деревня Шрейдеровка (число дворов 8), обе – помещика фон Медема. А в списке землевладельцев того же уезда за 1860 год указана Анна Петровна фон Медем, владеющая деревней Карловка (Лекарево). Затем в списке землевладельцев Ананьевского уезда за 1899 год под №888 числится баронесса Екатерина Ильинична фон Медем. В следующей по хронологии записи запечатлён барон М.М. Медем, который в 1903 – 1916 годах был хозяином паровой мельницы в поместье Торговица Лубенского уезда (ныне Кировоградская область). Фамилию эту находим также в «Алфавитном списке дворян, внесённых в родословную книгу Полтавского дворянства» за 1898 год.

Примерно в 1871 году попечительным советом Елисаветградской общественной женской гимназии была избрана, а затем утверждена руководством в должности начальницы баронесса Медем. Она вышла в отставку по болезни в 1895 году. Надо полагать, это была именно Анна фон Медем, владелица Карловки. Можно также предположить, что Михаил Петрович был её сыном.

Среди близких и дальних родственников барона М.П. Медема были: участник Семилетней  (1756 – 1763) и русско-турецкой (1769 – 1774) войн, служивший в крепости св. Елисаветы и вместе с Потёмкиным принимавший участие в подготовке Кючук-Кайнарджийского мира (1774), кавалер ордена св. Александра Невского Иван Фёдорович (Иоганн Фридрих) фон Медем; московский градоначальник (1905 – 1906), генерал-лейтенант Георгий Петрович Медем; поэтесса И.М. Медем и другие.

О самом Михаиле Петровиче Медеме, герое стихотворения Арсения Тарковского, до нас дошли довольно скудные сведения. Достоверно известно, что родился он в 1859 году. В 1877-ом окончил Петровскую Полтавскую военную гимназию и, как тогда писали, был выпущен с чином XIVкласса. Затем учился в Берлине, предположительно на юриста, и брал частные уроки музыки.

Возможно, как и славные его предки, барон служил в армии. Но где и кем, пока не установлено. Известно лишь то, что в 1910-х годах он оседает в Елисаветграде, где ведёт довольно активную общественную и политическую жизнь. В 1914 – 1917 годах предводитель дворянства Елисаветградского уезда М.П. Медем неоднократно принимал участие в заседании Херсонского губернского земского собрания. В это же время он возглавляет Воинское присутствие и Елисаветградский комитет помощи сербским беженцам.

По воспоминаниям Ирины Михайловны Бошняк, до 1920 года барон жил на втором этаже дома, что на углу улиц Алексеевская (ныне Гагарина) и Большая Перспективная. Позже – в одноэтажном доме на углу Петровской (Шевченко) и Архангельской (Красногвардейская). Оба дома сохранились. По её же словам, в 1928 году в Зиновьевск (второе название после Елисаветграда) по приглашению М.П. Медема приезжал известный немецкий пианист Барер и выступал во Дворце науки и искусства (бывшем Общественном собрании).

У Арсения Тарковского есть ещё одно удивительное по пронзительности чувств стихотворение, которое обобщает впечатления елисаветградского периода жизни. Оно написано в 1937 году.

«Приглашение в путешествие» существует в двух версиях. Вот его более ранний список.

Уезжаем, уезжаем, укладывай чемоданы,

Смотри, я достал билетов на тысячу рублей:

Мы посетим, если хочешь, мои отдалённые страны,

Город Блаженного Детства и город судьбы моей.

 

Мы посетим, если хочешь, город Любовного Страха,

Город Центифолию и город Рояль Раскрыт,

Над каждым городом вьётся бабочка милого праха,

Но есть ещё город Обид.

 

Там, у вокзала, стоит бронепоезд в брезенте

И брат меня учит стрелять из лефоше,

А в городе Медеме дети играют сонаты Клементи

И пахнет сухими цветами саше.

 

Ты угадаешь по влажной соли,

Прочтёшь по траве, что вдали, на краю земли,

Море за степями шумит на воле

И на рейде стоят корабли.

 

И если хоть что-нибудь осуществимо

Из моих обещаний, то я тебе подарю

Город Моря и город пароходного Дыма,

И город Морскую Зарю.

 

- Мне скучно в твоих городах, - ты скажешь. – Не знаю,

Как в городе Медеме буду я жить, никого не любя,

А морская заря и море, выгнутое по краю,

Синее море было моим без тебя.

Однако публикуется оно в более поздней редакции, в которой «город Медем» заменён на «город Музыки». Возможно, это связано с пиком сталинских репрессий 1937 года, во время которых и закончилась жизнь «немецкого шпиона»? А может Тарковский ушёл от дорогого ему символа только потому, что понятен он был лишь автору да ещё нескольким сотням читателей? Ушел в сторону расширительного значения в расчёте на будущие поколения читателей. Однако то, что родилось по первому порыву души и осталось в рукописи, говорит о неугасающей любви к «городу Медему» и об уважении к персоне, олицетворявшей для поэта город детства.

 

Неизвестно, сколь долгую жизнь прожил этот удивительный человек. Но, видимо, он успел сделать многое. Он оставил псоле себя не только хороших учеников, но и светлый образ, осенивший память талантливого поэта. Отсюда – через этот образ – к нам вернулся не только сам Медем, то есть знание о нём. С ним пришло и ожило то трогательное пространство и время, что сравнимо лишь с детской сказкой. «А сказка, которая живёт в нас с детства, – по словам самого Тарковского, – никогда не умирает». И здесь открывается ещё один аспект творчества поэта-философа. Это авторское понимание творчества как категории памяти.

 

 

«И поезд в десять пятьдесят выходит из-за поворота…»

(Образ вокзала в стихотворениях А.Тарковского как символ

и способ ретроспективного возвращения в родной город)

 

Вспоминая в Париже родной Елисаветград, Дон Аминадо (Аминадав Шполянский) писал: «Держался город на трех китах: Вокзал. Тюрьма. Женская гимназия. Шестое чувство, которым обладал только уезд, было чувство железной дороги»*.

Смею предположить, что чувство это окончательно оформилось в 1870-е годы, когда город со всем миром наконец-то связала широкая сеть Юго-Западной железной дороги.

Как известно, история создания железнодорожной станции Елисаветград берет начало с августа 1868 года. А здание вокзала на ней построено в 1869-м, одновременно с прокладыванием железной дороги и арочного моста через реку Ингул. Вокзал стоял на возвышении, поэтому к нему вели плавно поднимающиеся подъездные дороги. К сожалению, оригинальное здание старого вокзала, построенное по проекту архитектора С.А. Вишневского, не сохранилось, оно было разрушено в период Великой Отечественной войны. Новое здание было возведено в 1954 году. Он стал более монументальным. Но его архитектурное решение, типичное для послевоенніх построек, увы, лишено своеобразия и провинциального очарования, которое так вдохновляло поэтов и писателей с елисаветградскими корнями.

Среди них, пожалуй, чаще другихк теме вокзала обращался Арсений Тарковский. Сюда, на елисаветградский вокзал,в 1892 году возвращается из сибирский ссылки его отец Александр Карлович, бывший народоволец. Отсюда в 1925 году юный поэт, исполненный надежд и высоких устремлений, едет в Москву для продолжения образования.

Этот вокзал и эта станция связаны у него с целой гаммой чувств, впечатлений, воспоминаний. С какими именно – попытаемся проследить на примере строк Арсения Тарковского.А пока отметим, что вокзал – характерный для многих стихотворений Тарковского образ-символ, ассоциативно связывающий друг с другом разные периоды и картины жизни. А они,в свою очередь,разворачивают историю судьбы, которая фиксируется в стихотворениях-воспоминаниях.

Если взять многослойный символически образ вокзала за точку отсчета, то, идя вслед за памятью поэта, мы естественно попадаем сначала в его детство. А надо заметить, что Арсений Александрович (по его словам)  помнил себя с одного года и восьми месяцев.

 

*  *   *

Ходить меня учила мать,
Вцепился я в подол,
Не знал, с какой ноги начать,
А всё-таки пошел.

Сад исходил я года в два
И вдоль и поперек,
И что расту я, как трава,
Мне было невдомек –

Не потому, что был я мал,
А потому что всё
Росло, и город подрастал,
Кружась, как колесо.

Навстречу облака текли,
Деревья и дома,

Базарный пригород в пыли,

Вокзал и степь сама.

По Лилипутии своей
Пошел я напролом,
На сабли луговых людей
Ступая босиком.

Пока топтать мне довелось
Ковыль да зеленя,
Я понял, что земная ось
Проходит сквозь меня
.

 

В этом стихотворении 1956 года вокзал пока еще не имеет собственных черт и признаков. Он наряду с другими пространственно-географическими понятиями, важными для малыша,выступает как составная (но уже необходимая, отличительная) часть той среды, того космоса, что окружали двухлетнего ребенка и вращались вокруг него, «как колесо».

С этим созвучно ещё одно стихотворение того же года «Приглашение в путешествие».

 Уезжаем, уезжаем, укладывай чемоданы,
На тысячу рублей билетов я выстоял у судьбы,
Мы посетим наконец мои отдаленные страны,
Город Блаженное Детство и город Родные Гробы.

Мы посетим, если хочешь, город Любовного Страха,
Город Центифолию и город Рояль Раскрыт,
Над каждым городом вьется бабочка милого праха,
Но есть еще город Обид.

Там у вокзала стоит бронепоезд в брезенте,
И брат меня учит стрелять из лефоше.
А в городе Музыки дети играют сонаты Клементи,
И город покинут и чужд потрясенной душе...

Город Обид – это тот же город детства, родной Елисаветград. А назван он так, очевидно, по нескольким причинам. В основном из-за череды смертей и утрат. Первый удар – смерть бабушки по материнской линии. Второй – гибель на фронте 1-й мировой войны любимого дяди Володи, полковника Владимира Дмитриевича Ильина, мужа тетки Веры Карловны. Затем – но это поэт впоследствии вспоминал с незлобивостью и юмором – бунт в гимназии, когда в 1917 году старшеклассники затащили его в пустой класс, положили между партами лицом вниз, жестоко избили и оторвали подмётки от новеньких ботинок. От этой экзекуции у Арсения Александровича навсегда остался след – шрам на нижней челюсти.

Но ещё больший след оставила в его душе гибель старшего брата Валерия, который с небольшим отрядом анархистов-социалистов в 1919 году оборонял от григорьевцев железнодорожную станцию Елисаветграда в районе села Высокие Байраки и был жестоко изрублен. Это он, Валерий, несколькими месяцами раньше учит одиннадцатилетнего Арсения стрелять из шестизарядного револьвера системы Лефоше образца 1858 года, отобранного у какого-то нижнего чина жандармского корпуса. А «бронепоезд в брезенте» это, скорее всего, полупановский (по имени командира армии Муравьева) бронепоезд №4, чаще именуемый «Свобода или смерть». Кстати, именно полупановцы помогли атаманше Марусе Никифоровой завершить ее войну с жителями Елисаветграда.

Еще одна памятная «обида» – арест в 1921 году юного поэта вместе с группой друзей за публикацию акростиха о Ленине. С елисаветградского вокзала их отправляют на расстрел в Николаев, но по пути следования Арсению удается бежать. И, наконец, последняя утрата елисаветградского периода – смерть отца Александра Карловича 26 декабря 1924 года. На момент написания этого стихотворения (1956 г.) Быковское кладбище, где похоронили легендарного народовольца А.К.Тарковского, было безжалостно снесено и распланировано под строительство микрорайона Черёмушки. Вот почему поэт горько признается, что «город Блаженное Детство и город Родные Гробы» «чужд потрясённой душе».

Далее, если идти за хронологией образов, а не дат написания, очень важны для понимания истоков творчества Арсения Тарковского «Стихи из детской тетради».Они снова проводят нас по тем дорогам скитаний и тропам духа, которые проходят через елисаветградский вокзал.

                                                          ...О, матерь Ахайя,
                          Пробудись, я твой лучник последний...

                                                     (Из тетради 1921 года)

Почему захотелось мне снова,
Как в далекие детские годы,
Ради шутки не тратить ни слова,
Сочинять величавые оды,

Штурмовать олимпийские кручи,
Нимф искать по лазурным пещерам
И гекзаметр без всяких созвучий
Предпочесть новомодным размерам?

Географию древнего мира
На четверку я помню, как в детстве,
И могла бы Алкеева лира
У меня оказаться в наследстве.

Надо мной не смеялись матросы.
Я читал им:
                      "О, матерь Ахайя!"
Мне дарили они папиросы,
По какой-то Ахайе вздыхая.

За гекзаметр в холодном вокзале,
Где жила молодая свобода,
Мне военные люди давали

Чёрный хлеб двадцать первого года.

Значит, шел я по верной дороге,
По кремнистой дороге поэта,
И неправда, что пан козлоногий
До меня еще сгинул со света.

Босиком, но в буденновском шлеме,
Бедный мальчик в священном дурмане,
Верен той же аттической теме,
Я блуждал без копейки в кармане.

Ямб затасканный, рифма плохая -
Только бредни, постылые бредни,
И достойней:
                          "О, матерь Ахайя,
Пробудись, я твой лучник последний..."

 

«За гекзаметр в холодном вокзале, где жила молодая свобода, мне военные люди давали чёрный хлеб двадцать первого года»… О чем эти строки? О том, что будущий поэт начинал пусть как подражатель, но подражатель лучшим образцам высокой античной поэзии и классической оды. О том, что его слог находил отзвук в заскорузлых сердцах «военных людей». О том, что здание холодного вокзала приобретает в этом стихотворении черты храма, может быть даже языческого, но храма, где звучит его «аттическая» молитва, обращенная к Ахайе, за которой угадывается Матерь Мира, Богородица; храма, где, несмотря на разруху и голод, всё же подают самое драгоценное во все времена – хлеб. И этот хлеб – не причастие Молоху революции, а причастие великой Поэзии.

С образом вокзала тесно связана и тема первой любви Арсения Тарковского.

 

*  *  *

- Здравствуй, - сказал я, а сердце упало,

Верно, и впрямь совершается чудо!

Смотрит, смеётся: «Я прямо с вокзала».

- Что ты! – сказал я. - Куда и откуда?

Хоть бы открытку с дороги прислала.

- Вот я приехала, разве не слышишь,

Разве не видишь, я прямо с вокзала,

Я на минутку к тебе забежала,

А на открытке всего не напишешь.

Думай и делай теперь, что угодно,

Я-то ведь рада, что стала свободной…

 

Каким молодым и свежим ветром веет от этих строк! Как трогательна и чиста сцена встречи двух влюблённых! Поскольку Арсений Александрович сам включил это стихотворение в цикл, посвященный Марии Густавовне Фальц (в зашифрованном виде – М.Г.Ф.), можно предположить, что в нём – тот светлый отзвук их последней встречи в начале лета 1929 года, когда Тарковский приехал к матери в Зиновьевск на несколько недель. Зная об этом, сюда же из Одессы после развода приезжает и Мария Фальц. Но не суждено им было соединиться: уже год, как поэт был женат на Марии Ивановне Вишняковой. Поэтому в следующем близко стоящем стихотворении этого цикла мы видим уже развязку драмы. Картина расставания написана уже в другой тональности, в ином ключе.

 

*  *  *

Как сорок лет тому назад,
Я вымок под дождем, я что-то
Забыл, мне что-то говорят,
Я виноват, тебя простят,
И поезд в десять пятьдесят
Выходит из-за поворота.
В одиннадцать конец всему,
Что будет сорок лет в грядущем
Тянуться поездом идущим
И окнами мелькать в дыму,
Всему, что ты без слов сказала,
Когда уже пошел состав.
И чья-то юность, у вокзала
От провожающих отстав,
Домой по лужам как попало

Плетётся, прикусив рукав.

 

Здесь вокзал становится не только местом прощания с первой любовью, но и с юностью. Арсений Тарковский всю жизнь будет помнить родной город и грустить по нему. В этом смысле интересен и «Отрывок» (1947 г.), строки которого открывают нам это чувство с новой силой и ясностью.


А все-таки жалко, что юность моя
Меня заманила в чужие края,
Что мать на перроне глаза вытирала,
Что этого я не увижу вокзала,
Что ветер зеленым флажком поиграл,
Что города нет и разрушен вокзал.
Отстроится город, но сердцу не надо
Ни нового дома, ни нового сада,
Ни рыцарей новых на дверцах печных.
Что новые дети расскажут о них?

И если мне комнаты матери жалко
С горящей спиртовкой и пармской фиалкой,
И если я помню тринадцатый год
С предчувствием бедствий, нашествий, невзгод,
Еще расплетенной косы беспорядок...
Что горше неистовых детских догадок,
Какие пророчества?
                                   Разве теперь,
Давно уже сбившись со счета потерь,
Кого-нибудь я заклинаю с такою
Охрипшей, безудержной, детской тоскою,
И кто-нибудь разве приходит во сне
С таким беспредельным прощеньем ко мне?

Все глуше становится мгла сновидений,
Все реже грозят мне печальные тени,
И совесть холодная день ото дня
Все меньше и меньше терзает меня.
Но те материнские нежные руки -
Они бы простили мне крестные муки -
Все чаще на плечи мои в забытьи
Те руки ложатся, на плечи мои...

Как видим, вокзал у Тарковского является сложным символом. Он выступает то как символ объединения. То – как символ бездомности и неустроенности. То – как символ томительного ожидания. То – как символ перемен.

Как и большинство зданий, вокзал, по Фрейду, символизирует собой женское начало. Оно, прежде всего, связано с образом матери, затем – любимой. Как место, откуда люди отправляются в поездки и путешествия, он символизирует различные страхи видящего сон, в первую очередь – страх смерти. Такой сон возможен и после недавнего ухода кого-то из близких. Арсений Тарковский после тяжелого ранения на фронте сам побывал на грани жизни и смерти. А за несколько лет до написания «Отрывка» пережил потерю любимой матери Марии Даниловны. Этим и объясняются строки «и кто-нибудь разве приходит во сне с таким беспредельным прощеньем ко мне?». Кто ещё больше, чем мать, может нести в себе любовь и прощение?! Чей образ с годами тревожит всё больше и становится всё дороже?..

Обобщённо вокзал можно назвать хранителем времени. Это образ-символ, в котором происходит синтез пространства и времени, истории и частной судьбы.

А возвращаясь к «чувству железной дороги», найденному Аминадавом Шполянским, отмечу, что оно опоэтизировано не только им. В стихотворении 1959 года «В дороге» Арсений Тарковский прекрасно развил и вывел на новый художественный уровень эту тему.

 

Где чёрный ветер, как налётчик,

Поёт на языке блатном,

Проходит путевой обходчик,

Во всей степи один с огнём.

 

Над полосою отчужденья

Фонарь качается в руке,

Как два крыла из сновиденья

В средине ночи на реке.

 

И в жёлтом колыбельном свете

У мирозданья на краю

Я по единственной примете

Родную землю узнаю.

 

Есть в рельсах железнодорожных

Пророческий и смутный зов

Благословенных, невозможных,

Не спящих ночью городов.

 

И осторожно, как художник,

Следит проезжий за огнём,

Покуда железнодорожник

Не пропадёт в краю степном.

 

* Поезд на третьем пути. Воспоминания, New York, 1954.

 

 

                        Толкования «по книге ночи»

(Подтекст, семантические связи, явная и скрытая символика

в стихотворении А. А. Тарковского «Телец, Орион, Большой Пес»)

Как-то в интервью 1982 года А. А. Тарковский заметил: «Если верить в переселение душ, то в меня переселился кто-нибудь из небольших поэтов – Дельвиг, быть может...». Но те, кто знал Тарковского-звездочета, могли бы смело предположить, что в него переселился греческий поэт Арат, создавший поэму «Явления» (275 г. до н.э.), где подробно описаны известные ему созвездия.

Мало кто из русских поэтов XX века так хорошо знал и использовал карту звездного неба, как Арсений Тарковский. Его страстное увлечение астрономией было одним из целебных источников утоления той духовной жажды, что была присуща ему до последних дней. Подчас, это увлечение, быть может, даже компенсировало отсутствие так необходимого поэту живого общения с читательской аудиторией, которого он был лишен, как известно, не по своей воле: «Как раковину мир переполняя, шумит по-олимпийски пустота». Астрономические наблюдения, коллекционирование и изучение редких справочников и каталогов, очевидно, были рождены подсознательным желанием А. Тарковского искать ответ на вопрос: «Звезда он, иль земля, иль человек, иль птица»? А если шире посмотреть на проблему, то это был один из путей постижения поэтом диалектического единства Человека и Вселенной, души и тела. Пространства и Времени, приземленной реальности и божественной метафизики. Цель этого пути – гармонизация жизни, т.е. любовь к ближнему, любовь ко всему сущему, к миру, в котором мы живем, и стремление к жизни, смысл и значение которой не кончаются смертью.

«На свете смерти нет.

Бессмертны все. Бессмертно всё. Не надо

Бояться смерти ни в семнадцать лет,

Ни в семьдесят. Есть только явь и свет,

Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете».

                                             «Жизнь, жизнь»

Итак, давайте внедримся в подтекст стихотворения «Телец, Орион, Большой Пес», анализируя и суммируя его построчно.

Первая строка – «Могучая архитектура ночи!» – не только сильный аккорд, передающий полифонию земли и неба. Этим вступительным аккордом поэт как бы распахивает земные врата в Страну звёзд. За ним стоит не возглас восторга или удивления, а предупреждение, предваряющее вдумчивое путешествие. За ним стоит не пылкий юноша, а Проводник, Визионер и Астролог, который (как мы дальше увидим) даже сродни «рабочему ангелу», ибо в других стихотворениях поэта эта связь, это «родство» проявляется прямо или ассоциативно. Например:

«Сам не знаю, что со мною:

И последыш и пророк,

Что ни сбудется с землею,

Вижу вдоль и поперек».

                    «Лазурный луч»

«Мы звезды меняем на птичьи кларнеты»

                                                          «Поэты»

«Не странно ли, что ты, мой ангел падший,

Хранитель нежный, искуситель мой,

Передо мной стоишь, как брат мой младший... »

            «Мой город в ранах, от которых можно...»

«А эта грубость ангела, с какою

Он свой мазок роднит с моей строкою...»

               «Пускай меня простит Винсент Ван-Гог»

«Я сторож вечерних часов... Осеннее небо мой кров».

                                                                             «Оливы»

«А я наместник дерева и Бога».

                                                             «После войны», V

Вторая строка – «Рабочий ангел купол повернул» – несет в подтексте более полновесную (и ценную) информацию, чем её первый, традиционный план. Рассмотрим же ее составляющие лексемы. Ключевым здесь является слово «ангел», оно же, на наш взгляд, является опорным во всей художественной системе стихотворения.

В переводе с греческого «angelos» – вестник; в иудейской, христианской и мусульманской мифологиях ангелы – это бесплотные существа, посредники между Богом и людьми. Есть взгляд, по которому ангелы ни что иное, как поэтическое олицетворение сил природы, выражающих Божие могущество, или отвлеченное понятие о действиях Всевышнего в мире. Словом, личная форма выражения безличных действий. Да, в поэтических местах Библии ангелы выступают иногда как олицетворение явлений природы, как орудие Божественного могущества. Но другие места, повествующие об ангелах, резко отличаются от таких и ясно говорят, что под ангелами подразумеваются лица, а не явления природы, духовные существа, а не физические силы. Именно в этом значении и «работает» ангел у Тарковского. Как оказалось, существует целый раздел Богословия, который называается «Ангеловедение». Мы не будем останавливаться на его подробностях, вычленим лишь то, что необходимо знать в связи с расшифровкой данного символа у Тарковского.

Согласно Дионисию Ареопагиту, ангельский сонм делится на три иерархии, и в каждой существует три категории. В непосредственной близости к Богу располагаются Серафимы, Херувимы и Престолы. Серафимы растворены в вечной любви и поклонении Богу. Представляют Божественную Любовь. Изображаются в красных одеждах и со свечами в руках. Херувимы знают Бога и служат Ему. Представляют Божественную Мудрость. Изображаются в голубых и желтых одеждах, часто — с книгами в руках. Престолы представляют Божественную Справедливость. Изображаются в судейских одеждах и с атрибутами власти в руках.

Вторая иерархия, образуемая Господствами, Силами и Властями, управляет звездами и элементами. Они коронованы, держат скипетры и сферы, как символы власти. Господства, Силы и Власти просвещают третью иерархию, к которой относятся Начала, Архангелы и Ангелы, через неё осуществляется связь Божественной Воли с универсумом и человеком. Уяснив это, мы легко приходим к выводу, что «рабочий ангел» Тарковского очень точен, ибо этимологически и семантически соотносится с ангелами второй иерархии. И такое его прочтение возвращает ему практически утраченный «первородный» смысл, наполняя эту суховатую, почти прозаическую, строку новым свечением. Третью строку «Вращающийся на древесных кронах», безусловно, нужно рассматривать в неразрывной связи со второй. (Будем считать, что до этого мы сделали всего лишь необходимое отступление.) Купол, вращающийся на кронах деревьев, появляется здесь не случайно. Это не просто способ визуализации ночного неба. Это – самый доступный, самый значительный и, в то же время, самый таинственный образ мироздания. В его основе – дерево, многозначный древнейший символ, известный практически всем народам. Он выражает формы жизни в органических взаимосвязях и человека – как части натурального космоса, представляет Вселенную, законы её жизни и человека как единое целое.

Форма дерева с его корнями в земле, стволом и кроной олицетворяет три царства: подземное, земное и небесное, являя структуру космоса. Это особенно относится к астральному мировому дереву, которое рассматривается как опора мира. Кроме него, известно ещё и предвечное дерево. В Библии последнее выступает в двух формах: как дерево жизни и как дерево познания добра и зла, инь и янь, принцип Солнца и принцип Луны, дерево Адама и дерево Евы. Единое, ставшее двумя.

Дерево также символизирует человеческую природу в двух её аспектах: с одной стороны – прикованность к земле, интровертность и созерцательность, с другой – порыв вверх, динамика роста – внутреннего и внешнего.

«Стою себе, а надо мной навис

Закрученный, как пламя, кипарис».

                «Пускай меня простит Винсент Ван-Гог»

Дерево – важная часть христианского символизма. В разных источниках оно выступает то – как символ жизни или смерти, то – как жизни и смерти. Дерево жизни – это символ райской полноты и ожидаемой полноты в конце времен. Распятый на кресте и воскресший Христос воплощает в себе подлинное дерево жизни.

Метафора дерева используется у Тарковского не только для того, чтобы вознести читателя к космическим далям. Дерево как мировая вертикаль окольцовано кругами кроны – свидетельства явленного мира.

«Как я хочу вдохнуть в стихотворенье

Весь этот мир, меняющий обличье:

Травы неуловимое движенье,

Мгновенное и смутное величье

Деревьев, раздраженный и крылатый

Сухой песок, щебечущий по-птичьи, –

Весь этот мир, прекрасный и горбатый,

Как дерево на берегу Ингула».

                                                       «Дождь»

Ветвление из единого ствола моделирует сознание в двух его аспектах (категориальном и сущностном), раскрывая структуру перехода к следующему – циклическому – более высокому уровню постижения мира:

«Я ветвь меньшая от ствола России,

Я плоть ее, и до листвы моей

Доходят жилы, влажные, стальные,

Льняные, кровяные, костяные,

Прямые продолжения корней.

Есть высоты властительная тяга,

И потому бессмертен я...

Я призван к жизни кровью всех рождений

И всех смертей, я жил во времена,

Когда народа безымянный гений

Немую плоть предметов и явлений

Одушевлял, даруя имена».

                                                      «Словарь»

Далее в рассматриваемом нами стихотворении Тарковского одним блоком идут строки «И обозначились между стволами / Проемы черные, как в старой церкви, / Забытой богом и людьми». Казалось бы, в этих строках поэт делает шаг назад, возвращая читателя к реальности, к земной греховной жизни: картина заброшенной церкви – проекция состояния общества, теряющего свои духовные ценности. Но это все же – церковь, устремленная своим куполом ввысь. И поскольку он сохранился, под ним еще возможно оживет Божественный свет Истины и Добра. Надежду на это дают следующие строки «Но там / Взошли мои алмазные Плеяды». Тем паче, если вспомнить время написания стихотворения (1958 г.), то оно известно в литературе как время короткой, но бурной послесталинской «оттепели». Поэтому строку «Но там взошли мои алмазные Плеяды» можно прочитать и в переносном смысле: появилась группа, «созвездие» талантливых поэтов, политических деятелей и т.д.

Думается, здесь нет нужды детально пересказывать греческий миф о дочерях Атланта, в честь которых названо рассеянное звездное скопление в созвездии Тельца. Напомним лишь, что, согласно мифу, семерых сестер неотступно преследовал охотник-великан Орион. И они взмолились богам, прося избавить их от грозного преследователя. Зевс превратил их сначала в голубей, а когда и это не помогло, сделал их звездами. Если мы посмотрим на небо в телескоп, то увидим, что Орион действительно движется вслед за Плеядами. На Руси в древние времена Плеяды называли Волосынями. Яркое сияние Волосынь предвещало удачу. Позже название этой звездной группы изменилось. Сначала на Волосожары, а потом и на Стожары. Последнее дожило почти до XXI века.

Почему же Арсений Тарковский использует греческое название, ведь выразительное звучное слово «Стожары» не нарушило бы даже стихотворного размера? Ответ напрашивается сам собой: оно не вписывается в последующий контекст, где ведущим персонажем на время становится греческая поэтесса Сапфо, исполнявшая свои логаэды под аккомпанемент лиры. Семь струн привязывает к ним Сапфо и говорит:

"Взошли мои Плеяды.

А я одна в постели, я одна..."

Цитирование Сапфо – еще один мостик к внутреннему состоянию самого автора. Её безответная любовь (из-за которой она, согласно легенде, и покончила с собой) трансформируется здесь в известное по многим источникам мировой литературы драматическое отчуждение Поэта, Пророка, Ангела. Практически все его ипостаси присутствуют в творчестве А. Тарковского.

Последуем далее и рассмотрим еще один большой синтаксический период.

«Ниже и левей

В горячем персиковом блеске встали,

Как жертва у престола, золотые

Рога Тельца

                    и глаз его, горящий

Среди Гиад,

                  как Ветхого завета

Еще одна скрижаль».

Символику красок-эпитетов мы проанализируем позже, а пока пристально посмотрим на Тельца – одно из самых знаменитых зодиакальных созвездий неба Земли. Оно многозвездно и содержит в своих пределах массу интереснейших объектов. У многих древних народов существовал миф, что под знаком этого созвездия был создан первый человек.

Телец-Бык – зооморфный образ Зевса, с которым связан миф о похищении Европы. Он имеет очень интересную и древнюю семантику. Бык как космическое начало являет собой соединение четырех стихий: неба, земли, воды и подземного царства. Но будучи переходной зоной между стихиями огня и воды в астральном плане, Телец означает преодоление противоположностей. Как активное животное он был и солнечным и лунным знаком, в нем переплетены черты лунного и солнечного божества. В виде Тельца древние египтяне почитали священного быка Асписа. Славянский Белес также изображался в облике бога-быка.

Принесение быка в жертву означало повышение плодородия земли. Так, греки приносили в жертву Аиду только черного быка, римляне посвящали быка Юпитеру. Славяне жертвовали его богу-громовержцу Перуну. В восточных культурах бык-телец (подобно льву) означает идею власти. Бычьи рога были знаком святости и могущества и изображались на голове любого божества. В Библии – синоним слова «сила»; буквальное понимание этого образа привело к появлению в христианской иконографии изображений рогатого Моисея.

В астрологии Телец или Алеф – первый знак Зодиака. Его цвета – белый и желтый. Телец – это знак, который сохраняет и строит. Управляет Парфией, Ирландией, Россией. Его города: Парма, Мантуя, Новгород и др. В созвездии Телец есть еще одно звездное скопление, не так хорошо заметное на небе для невооруженного глаза. Называется оно Гиады, что значит в переводе с греческого «дождливые». Дело в том, что с появлением Гиад на ночном небе Греции там начинался сезон дождей.

Несмотря на свою малозаметность, эти звезды, по-видимому, играли достаточно важную роль в жизни древних греков, потому что существует несколько вариантов мифов, связанных с ними. Приведем один из них. Наиболее часто рассказывали о том, что Гиады были нимфами, дочерьми Атланта и сестрами Плеяд. Греки по-разному упоминали об их количестве – от двух до семи. И был у них единственный брат Гиант, которого девушки очень любили. После того, как он пал на охоте жертвой хищной львицы, бога решили поместить безутешно оплакивающих его сестер на небо в виде звездочек. И с тех пор они указывают начало дождей.

И чтобы закончить наш экскурс в созвездие Тельца, взглянем еще раз на звездно-поэтическую карту Тарковского. Помните: «И глаз его, горящий среди Гиад»? Действительно, на месте глаза могучего быка расположена большая звезда. В древности ее так и называли «Глаз Тельца». Но чаще асторономы пользовались ее арабским именем Альдебаран. Отыскав созвездие на ночном небе, мы сразу различим яркий оранжево-красный глаз быка среди других звезд в самой гуще Гиад. В его художественном описании А. Тарковский снова предельно точен. Но вот сравнение Альдебарана с еще одной (третьей?) скрижалью Завета, пожалуй, удачным не назовешь. Ни по форме, ни по цвету он не вызывает таких ассоциаций. Напротив, такое сравнение нарушает классическое представление о двоичности, парности всего сущего, что изначально заложено в Скрижалях Завета (заповеди разрешающие и запрещающие, права и обязанности, небо и земля, Солнце и Луна, мужчина и женщина и т.д.). Хотя можно допустить, что здесь скрыт намек на то, что первые Скрижали, принесенные Моисеем с Синая, были им разбиты в приступе гнева из-за увлечения народом культом золотого тельца.

«Проходит время,

Но – что мне время?

Я терпелив,

                  я подождать могу...»

В этом коротком внутреннем монологе снова преодолевается идея неотвратимости, неумолимости Времени, и образ автора-звездочета снова как бы сливается с образом ангела. Это строки о бессмертии души, соприкоснувшейся с Вечностью.

«Пока взойдет за жертвенным Тельцом

Немыслимое чудо Ориона,

Как бабочка безумная, с купелью

В своих скрипучих проволочных

                                                   лапках,

Где были крещены Земля и Солнце».

В центре данной – емкой и символической – картины, увиденной глазами художника, находится Орион. Это одно из красивейших созвездий на ночном небе, которое можно наблюдать с территории России осенью и зимой. Оно занимает большую площадь на небесной сфере и богато яркими красками. В ясную и безлунную ночь в Орионе можно различить невооруженным глазом более сотни сверкающих разными цветами звезд. Но самые яркие и красивые из них, конечно же, оранжево-красные исполины Бетельгейзе (альфа Ориона) и Ригель (бета Ориона). «Бетельгейзе» в переводе с арабского означает «плечо великана», а «Ригель» – нога.

Греки представляли Ориона могучим исполином в блестящих доспехах, с мечом и медной дубиной. В сопровождении небесного пса Сириуса он преследует звезды, бледнеющие при его восхождении, и обращает в бегство Плеяд. И лишь утренняя заря Эос, ставшая возлюбленной Ориона, уносит его на своей колеснице.

В Орионе астрономы выделяют также три близко расположенные звезды второй звездной величины – пояс Ориона. Ниже пояса Ориона находится Большая туманность Ориона – космическое облако светящегося газа. Возможно, именно этот участок неба и породил у поэта, наблюдавшего его в телескоп, сравнение «как бабочка безумная, с купелью в своих скрипучих проволочных лапках...». А купель необходимо рассматривать как символ, фокусирующий в себе идею возникновения Земли и Солнца из единого космического правещества.

«Я подожду,

                 пока в лучах стеклянных

Сам Сириус –

                с египетской, загробной,

               собачьей головой –

Взойдет».

Название Сириус произошло от греческого слова «знойный», «сверкающий». Это самая яркая звезда на всем небе. Долгое время Сириусом называли всё созвездие Большого Пса, все звезды, входящие в его фигуру, нарисованную на картах.

В южных широтах после появления на небе Сириуса обычно наступало самое знойное время года. Римский Сенат за двадцать дней до появления Сириуса просто разбегался, и без малого полтора месяца сенаторы не торопились собираться снова. Асторологи уверяли, что именно в этот период яркая звезда способствует лихорадкам и вызывает бешенство у собак. Может быть, потому и называли римляне звезду, приносящую зной, Собачьей звездой – Стелла каникула. (Канис по-латыни – «собака»).

Несмотря на это, Сириус служил источником вдохновения для множества поэтов, начиная с халдеев. Этой звезде пели гимны поэты Индии и Китая, Греции и Рима.

В ведической литературе Сириус назван Вождем Звезд, древние персы называли его Стрелой, народы Океании – Орлом, Небесной Межой, китайцы – Небесным Волком. У египтян Сириус посвящался богине Исиде. Считается, что при постройке многие храмы Египта ориентировались на точку восхода Сириуса.

Сам же Большой Пес мифологически связан с Орионом. Приведем здесь один из вариантов мифа о беотийском великане-охотнике. Ни одна добыча не могла ускользнуть от него. Причиной такой удачи были не только меткий глаз и твердая рука Ориона, но и то, что рядом с ним всегда был его верный Большой Пес – самая быстроногая собака на свете. Он догонял любого зверя, даже не задетого стрелою хозяина.

Рассказывали, что лишь один заяц избежал участи стать трофеем неутомимых охотников. Когда Большой Пес погнался за косым и стал его настигать, тот бросился в ноги Ориона и прижался к нему. Хоть и безалаберный характер был у охотника, но сердце он имел доброе. Поднял он дрожащего зверька на руки, отогнал собаку и отпустил зайца на свободу.

Хотя Большой Пес и является созвездием Южного неба, часть его во главе с ярким Сириусом можно наблюдать и с территории России, зимою, в декабре-январе – низко над горизонтом.

Персонификацией звезды Сириус в египетской мифологии считалась богиня Сопдет (Сотис). Изображалась она в виде коровы или женщины с коровьими рогами. А вот Анубис – страж загробного мира – действительно изображался как мужчина с собачьей головой. И здесь, похоже, один образ наложился на другой. И недаром, ведь Сириус – двойная звезда.

«Мне раз еще увидеть суждено

Сверкающее это полотенце,

Божественную перемычку счастья,

И что бы люди там не говорили –

Я доживу, переберу позвездно,

Пересчитаю их по каталогу,

Перечитаю их по книге ночи».

Все люди способны видеть величие Небес. Но мало таких мудрецов, которые позволили бы людям понимать свидетельства Небес. И среди них Поэт, который однажды поднявшись над бытием, уже никогда не сможет зыбыть эту «божественную перемычку счастья» и опять будет пытаться найти ключ к разгадке жизни в просторах Вселенной. В этом итоговом семистрочии еще раз звучит жизнеутверждающий мотив, объединяющий микро- и макрокосм.

И в заключении пунктирно рассмотрим цветовую символику, выраженную как эпитетами, так и опосредованно, ассоциативно. В стихотворении явственно присутствует цветовой ряд: черный («ночь», «проемы черные»), белый («алмазные Плеяды», «постель»), красный («в горячем персиковом блеске», «горящий глаз») и золотой («золотые рога». Солнце, «сверкающее полотенце»). Именно такой цветовой ряд, по мнению семантистов, говорит о духовном восхождении. Психологически черный соответствует стадии сомнения и раскаяния; белый – просветлению, откровению и прощению; красный – страданию, возвышению и любви; золотой обозначает славу.

 Иерусалим,

23.05-03.06.2002

 

Загадка «смутных чувств»

(Попытка исследования символики стихотворения Арсения Тарковского

«Не уходи, огни купальской ночи…»)

 

Одно из самых таинственных и волнующих стихотворений А.А.Тарковского “Не уходи, огни купальской ночи…” написано им в 1928 году. Впервые опубликовано в 1993-ем в сборнике «Благословенный свет» (составитель Марина Тарковская).

Всякий раз, вчитываясь в его строки, приходишь к мысли, что здесь сокрыто несколько загадок. Попробуем, если не разгадать, то, по возможности, проследить их генезис.

Первая и третья строфы отсылают нас к истокам славянской мифологии – древнему языческому празднику Ивана Купала. К слову, подобные праздники существовали не только у славян, но и у многих народов мира. Правда, именовались по-разному. С древних времен вода и огонь считались первоэлементами мира. В живую, а не мифологическую картину купальской ночи автор вводит нас сразу, обозначая непосредственно и внешнее и внутреннее состояние.

Не уходи, огни купальской ночи

В неверном сердце накопили яд.

Каков же этот «яд», когда поэту всего лишь 20 лет? Что это, юношеский максимализм? Подражание Байрону, Лермонтову, Белому, которых он очень любил? Любовное страдание, доведенное до отчаяния, с одной стороны?

А в лес пойдешь, и на тебя глядят

Веселых ведьм украинские очи.

С другой стороны, именно этот юношеский озорной взгляд очень оживляет картину купальской ночи, делает ее романтически приподнятой. Да, мы смотрим на нее его глазами, хотя в стихотворении присутствуют два героя – мужчина и женщина. Их скрытый диалог – одна из загадок. Голос первого – живой, взволнованный и проникновенный голос автора. Голос второй не слышен. Но… она здесь, рядом. Автор постоянно обращается к ней: «Я говорил с тобою, Катерина…». Кто же скрывается за этим именем?

Поначалу, при первом прочтении, возникла ассоциация с шевченковской Катериной («Я слышал плач…»). Но затем она была отвергнута по ряду причин. Основная из них: в отличие от Катерины Тарковского, шевченковская героиня – образ социальный, обусловленный конкретным временем, образ, увы, не возвышающий душу, а, скорее, вызывающий жалость.

Катерина Тарковского, с одной стороны, реальна (у нее все же есть прообраз), с другой – надмирна, эфемерна, она как бы парит над временем – историческим и поэтическим, приобретает высокое символическое звучание. И по некоторым признакам, вторую её ипостась можно соотнести с образом святой Екатерины Александрийской.

Имя, под которым Арсений Тарковский возможно умышленно скрыл настоящую героиню, имеет в корне своем значение чистоты, непорочности. Этими качествами обладала его елисаветградская возлюбленная. Этим славилась и Екатерина Александрийская. «Золотая легенда» повествует о том, что она была царского происхождения, обратилась в христианство, была крещена неким пустынником и в видении пережила мистическое бракосочетание с Христом.

Император Максенций казнил Екатерину за непреклонное исповедование веры. Она была обезглавлена, и ее тело перенесено ангелами в монастырь на гору Синай, в котором эти реликвии до сих пор и хранятся. Среди святых девственниц Екатерина была второй и в популярности уступала лишь Марии Магдалине. Живописцы итальянской школы часто обращались к  образу  святой Екатерины.

Арсений Александрович с юношеских лет увлекался живописью вообще и, в частности, очень любил итальянское Возрождение. Возможно, под влиянием именно этого сюжета и родились строки:

Я говорил с тобою, Катерина,

Как только перед смертью говорят.

Позднее этот сюжет отзовется и развернется несколько шире в стихотворении «Дерево Жанны», которая, кстати, и обращалась в своих молитвах к св. Екатерине:

Мне говорят, а я уже не слышу,

Что говорят. Моя душа к себе

Прислушивается, как Жанна Д'арк.

Какие голоса тогда поют!

Но вернемся к первой строке второй строфы: «Я трижды был пред миром виноват». Удивительная и страшная по силе озарения, пророческая строка. В 1928 году поэт еще не мог знать, что судьба одарит его тремя женщинами, которых будет очень любить. А затем взыскует строгого ответа. Но поэт, видимо, уже тогда понимал, что «грядущее свершается сейчас». И явленное им Слово вышло за пределы реального, стало обладать собственной тонкой энергией. А может быть, оно родилось из Божественного Провидения?

Третья строфа снова возвращает нас в мистически-волшебную атмосферу купальской ночи. И символика языческого обряда снова вступает здесь в силу. Так, например, цветок папоротника в славянской мифологии приносит дар прозорливости и дает возможность понимать язык природы. А сам куст папоротника олицетворяет одиночество, искренность и смирение. Его также наделяют способностью охранять, исцелять и порождать любовь. До сих пор во многих семьях поддерживают эту традицию.

Но Арсений Тарковский – не язычник! Он использует символику купальского обряда, чтобы пройти сквозь него, как сквозь очистительный огонь. Поэт не остается там, в мифе. Потому что Катерина и его любовь к ней возвышают обоих, объединяя Божественным духом. В этом смысле ключевым можно считать дважды повторенное употребление числа 3, которое есть Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой.

Еще один загадочный символ появляется в четвертой строфе: «И ты взлетела чайкою бездомной». Попробуем его расшифровать. Со своей первой возлюбленной М.Г. Фальц, которая оставила глубокий след в его судьбе и творчестве, Арсений Тарковский прощался трижды: в 1925 году, когда уезжал на учебу в Москву, в 1926-ом, когда встречался с нею в Ленинграде, и окончательно летом 1928-го, когда приезжал в Зиновьевск к матери. А образ чайки, возможно, появился потому, что Мария Густавовна уезжала тогда в Одессу, к морю. Чайка, как считают некоторые семасиологи, - это символ души, стремления к духовному росту.

Образ легкокрылой птицы – души – возлюбленной находит свое подтверждение и развитие в других, более поздних строках поэта.

Синий   шелк простого платья,

И душа еще была

От последнего объятья

Легче птичьего крыла.

(«Невысокие сырые…», 1947)

Свиданий наших каждое мгновенье

Мы праздновали, как богоявленье,

Одни на целом свете. Ты была

Смелей и легче птичьего крыла…

 («Первые свидания», 1962)

То прощальное лето 1928 года стало печальной вехой в жизни Арсения Тарковского. Мария Фальц уехала сначала в Одессу, а затем переехала к сестре в г. Славянск, где и умерла от туберкулеза 5 августа 1932 года. Но ее удивительный образ, ее душа, ее любовь будут еще долго волновать сердце поэта. И его ритм перейдет в прекрасные, пронзительные по глубине чувства, стихотворные строки.

 

Киев,

2007

 

 

Библейские мотивы и христианские идеи

в творчестве Арсения Тарковского

 

«Мы откровенья алкали…»

 

В начале своего пути человек смотрит на мир широко открытыми глазами и видит в нём множество тайн. В юности каждый задумывается о бесконечности звёздных пространств, чудесах природы, парадоксах истории, загадке жизни и смерти и о прочих вечных вопросах бытия.

Но годы идут, мы взрослеем, у нас появляются более земные и насущные заботы. Мы чаще смотрим под ноги, чем на звёзды, и вечные вопросы отходят на второй план. Порой кажется, что можно вполне благополучно существовать и без них. Но когда человек поднимает вдруг глаза и видит: окружающий мир по-прежнему полон тайн, он снова становится на путь поиска. Он ищет ответ на извечные вопросы: «Что объединяет нас на этой земле?» «В чём смысл нашей жизни?». «Кто сотворил эту жизнь и всё земное и небесное?» «Что остаётся от нас после смерти?» Ибо кто знает, что хорошо для человека в жизни, «в считанные дни его суетной жизни, которые проходят, как тень?» (Притчи Соломоновы, 6:12).

Смысл и логика появляются лишь тогда, когда мы признаём, что за этой гранью есть что-то ещё. Это нечто, остающееся от человека после смерти, называют душой. Признавая существование души, мы утверждаем, что помимо материального мира есть мир духовный.

Приблизиться к этому миру, познать самоё себя и Бога, вести правильный, а лучше – праведный образ жизни помогает нам Священное Писание, Библия. Если человек не изучает Библию, он совершенно не представляет себе, в чём же состоит это наследие и, следовательно, тем самым демонстрирует своё пренебрежение к нему. Пренебрежение же даром Всевышнего есть преступление, считают еврейские мудрецы. Тот же, кто погружается в мир Библии, изучая её, осознаёт: она гораздо шире, чем описание древнейших событий, чем список конкретных обязательных действий и ограничений. Библия представляет собой путеводитель по жизни, в ней выражены критерии отношения ко всем элементам Творения. Священное Писание раскрывает сущностную сторону любого элемента, определяет отношение к нему и взаимодействие с ним. Это справедливо как для реальных объектов и действий, так и для духовных понятий. Библия включает в себя весь зримый мир и всё то, что лежит за его пределами.

Если человек входит в Библию, как в мастерскую Бога, он становится Его подмастерьем, соучастником творения. Ведь Бог – это не вещь, не Всевышний Разум, но – Творение. И лишь те, кто создаёт, находят не только смысл, но и радость жизни. Человек может и должен быть творческим. Если твоя любовь – это чувство, которое не воплощается в действие, оно не повлияет ни на близких, ни на человечество. Чтобы претворить любовь в реальность, материализовать её, человек использует любой доступный ему божественный материал – мрамор, краски, музыку, слово. Действие состоит в творчестве, всевозможном творчестве.

Одним из тех, кто вёл напряжённую духовную жизнь и утверждал в своём творчестве христианское мироощущение, был поэт Арсений Тарковский.Его, как и многих философови поэтов XX века, глубоко волновали проблемы смысла человеческой жизни, места человека в мире, поиска истины и бессмертия души.

 

Ревнуя по истине,

                               Мы откровенья алкали,

И, мир постигая,

                           Мы истине оба служили,

Я – чадо земли,

                          Плоть от плоти греха и печали,

И ты –

                          Без греха,

                          Воплощенный в величье и силе.

И если твой цвет молодой

                          Затоптало коварство,

То я, как Меджнун,

                          Годы старости встретил в пустыне,

И мне,

                          Кроме истины,

                          Нет ни пути,

                          Ни лекарства,

И жаждой былою

                          Томится душа и поныне.

И что же?

                          Я, смертный,

                          Достиг ли таинственной цели?

Я верой в неё

                          Истомил мою душу. И что же?

Нашел ли?

                          Достиг?

                          Жизнь кончается,

                          Сроки приспели,

Мой путь завершен.

                          Я стою пред Тобою,

                          Мой Боже.

О Боже, распятый за истину

                           В Иерусалиме,

Душе моей страстной

                           Несносны земне утраты.

Я в поисках истины

                           Зверя степного гонимей,

Судьбою истерзан,

                           У гроба стою нераспятый.

 

Этот перевод (здесь приведен лишь отрывок) стихотворения грузинского поэта Ираклия Абашидзе «Голос у Голгофы» Арсений Тарковский сделал в 1978 году. Несмотря на господствующую тогда атеистическую богоборческую основу идеологии советского строя.

Чтобы возвысить свой голос до такой высоты, чтобы вступить в Богообщение и поэт, и переводчик наверняка обладали не только глубокими познаниями, но и великой гражданской смелостью. Как и ответственностью перед Словом.И если мы внимательно вчитаемся в многочисленные строки Тарковского, посвященные этой теме, убедимся: автор ощущал себя хранителем христианской веры и в годы тотально насаждаемого атеизма.

Наиболее ярко именно христианские идеи отразились в стихотворениях А. Тарковского 1960-1970-х годов. Основы этого, естественно, были заложены ещё в детстве, которое, как известно, Арсений Тарковский провёл в Елисаветграде. В это время, вероятнее всего, в уме и в сердце маленького гимназиста неизгладимый след оставили духовные стихи и молитвы. Позднее, уже в зрелом возрасте, большое влияние на него оказали книги Павла Флоренского и Сергия Булгакова, Владимира Вернадского и Александра Меня.

В интервью 1982 года Арсений Тарковский сказал журналистке Марине Аристовой: «Я был воспитан в преклонении перед законами человечности, уважения к личности и достоинству людей. Я считаю, что самое главное в мире – это идея добра». Как видим, в этих словах, в несколько затенённой форме, выражены основные постулаты христианства, которым следовал поэт. А заканчивается интервью совсем крамольным для того исторического периода высказыванием: «Но я верю в бессмертие души».

Еще раз подчеркну: в годы массового атеизма икоммунистического идеологического диктата открытое исповедание христианства требовало большого духовного, морального и человеческого мужества. Однако на то и дано поэту его Божественное дарование, чтобы и другим открывать путь, который преображает дух и противостоит хаосу бытия.

«Судьба моя сгорела между строк,

Пока душа меняла оболочку».

В творчестве Арсения Тарковского можно выделить достаточно большой пласт текстов, в которых ясно просматриваются библейские мотивы, образы или реминисценции.Среди них: «Я учился траве, раскрывая тетрадь», «И я ниоткуда», «К стихам»,  «Я по каменной книге учу вневременный язык», «После войны», «Степь», «Как Иисус, распятый на кресте», «Нестерпимо во гневе караешь, Господь». В них и во многих других имена Адама, Авраама, Исайи, Лазаря, Даниила, Давида, Петра, Себастьяна являются своеобразными контрапунктами, «точками силы», на которых основывается, из которых в принципе строится нравственно-поэтический кодекс Арсения Тарковского.  И в отличие от других современников (Ахматовой, Пастернака, Бродского) он не пишет стихотворения «на библейскую тему». По замечанию литературоведа С.В. Кековой, «в поэзии Тарковского явлен особый тип поэтического мышления, суть которого – осознание собственной судьбы, собственного экзистенциального опыта жизни и творчества через жизнь тех библейских персонажей, имена которых мы встречаем в стихах поэта».

 

Посох Исайи и сухарь Сковороды

 

Я по каменной книге учу вневременный язык,

Меж двумя жерновами плыву, как зерно в камневерти,

И уже я по горло в двухмерную плоскость проник,

Мне хребет размололо на мельнице жизни и смерти.

 

Что мне делать, о посох Исайи, с твоей  прямизной?

Тоньше волоса пленка без времени, верха и низа.

А в пустыне народ на камнях собирался, и в зной

Кожу мне холодила рогожная царская риза.

 

Здесь имя Исайи является духовно-энергетическим центром. В нем – ключ к разгадке «вневременного языка», к расшифровке его символов. Так, образ каменной книги можно интерпретировать и как Скрижали Завета, данные Моисею, и как Священное Писание в целом. Одновременно это и образ каменных жерновов, которые размалывают «зерно» человеческого тела. А жернова – суть страницы Книги книг. Вот в такую страницу и проникает, становится её плотью, пройдя свой страдный путь, герой стихотворения. Двухмерная же плоскость священного листа каменной книги – это воплотившаяся вечность, которая во второй строфе воплощена в строчке «тоньше волоса пленка без времени, верха и низа».

Арсений Тарковский воплотил в этом произведении трагический опыт поэта второй половины ХХ века. Путь страдания приводит поэта к тому, что в его руках оказывается «посох Исайи», одного из величайших пророков Ветхого завета. Именно в книге Исайи мы встречаем пророчество о Рождестве Спасителя от Девы. И в этом контексте евангельская символика хлеба ассоциативно соотносится  со скрытым, не проявленням в стихотворении, образом манны, дарованной избранному народу в пустыне во время исхода из египетского рабства. Последние строки «А в пустыне народ на камнях собирался, и в зной кожу мне холодила рогожная царская риза», собственно, и создают то ассоциативное поле, на которое выпадает из памяти образ «манны небесной».

В общем контексте стихотворения «посох Исайи» - это пророческое слово поэта, указывающее путь народу. Это слово, которое, как манна, как хлеб небесный, необходимо людям, находящимся в духовной пустыне. Таким образом, в стихотворении «Я по каменной книге учу вневременный язык» практически каждое слово превращается, по терминологии исследователя В. Лепахина, в «иконослово».

Соположение камня и хлеба в их священном символическом значении мы находим и в стихотворении «Где целовали степь курганы». Оно не только посвящено Григорию Сковороде, оно пропитано духом его философии, его мироощущением. Нужно отметить, что в семье Тарковских очень почитали «старчика». Его вирши Асик (так родители называли Арсения) услышал впервые от друга и соратника его отца, доктора Афанасия Михалевича еще в шестилетнем возрасте. Отсюда позднее и возникло:

 

Я жил, невольно подражая

Григорию Сковороде,

Я грыз его благословенный

Священный каменный сухарь,

Но по лицу моей вселенной

Он до меня прошел, как царь…

 

Как известно, самым большим сокровищем для Григория Сковороды была еврейская Библия. Он считал её душой мира, называл невестой своею и не расставался во всех странствиях. В его походном мешке могло не быть и крошки хлеба – Библия была его «хлебом насущным». Ибо слово Христа «Не хлебом единым жив человек» Сковорода почитал как заповедь. Всю свою жизнь Григорий Саввич посвятил именно этому «ангельському хлебу».

В книге В.Эрна «Григорий Саввич Сковорода. Жизнь и учение» звучит очень важная в этом контексте мысль: «Отношение Сковороды к Библии настолько живое, личное, трепетное, влюбленное и исключительное, настолько Библия центральна для философского сознания Сковороды, что объяснить это отношение одним влиянием отцов Церкви никак нельзя. Сковорода вносит в отношение к Библии такую страстную личную ноту, что, очевидно, внутренняя неотразимость проблемы Библии была почувствована им глубочайшим образом и была осознана с творческою, первоначальною радостью».

Подобное отношение к Священному Писанию свойственно и Тарковскому. Хотя оно выражено не так открыто и ярко, поэтическая и философская  интуиция Тарковского всегда находит свою опору в богословской мысли. «Священный каменный сухарь» Тарковского – образ, что содержит в себе как прямой вещественный смысл, так и символический, связанный с Библией.

 

И я раздвинул жар березовый,

Как заповедал Даниил,

Благословил закал свой розовый

И как пророк заговорил...

 

Эти строки – реминисценция из Книги пророка Даниила. И тут (в стихотворении «К стихам») прослеживается один из важных сюжетов этой Книги: о трех иудейских отроках, которые не поклонились золотому истукану, за что были брошены «в пещь огненну», но остались живы. И тогда вавилонский царь Навуходоносор воскликнул: «Благословен Бог, который послал Ангела Своего и избавил рабов Своих, которые надеялись на Него и не послушались царского повеления, и предали тела свои огню, чтобы не служить и не поклоняться иному богу, кроме Бога своего!» (Дан. 3,28).

Таким образом, лирический герой уподобляет себя трем единомышленникам Даниила, которые упорно отстаивали свою веру. Пророк же возносил молитву и просил о милости истинного Бога, а не царя. В этом смысле внутритекстовая ситуация «Поэт – Пророк» продолжает известную историческую коллизию, которую можно обозначить как коллизию поэта и власти.

Итак, мы видим здесь («К стихам») проявление эффекта «двойного сопряжения». С одной стороны – духовное поле библейской образности, которая в свёрнутом виде присутствует в тексте Тарковского, с другой –  лежащий на поверхности смысловой пласт, идущий от «Пророка» Пушкина, но маскирующий глубинную связь.

 

«Нестерпимо во гневе караешь, Господь...»

 

Я дышать не могу под твоей стопой,

Я вином твоим пыточным пьян.

Кто я, Господи Боже мой, перед тобой?

Себастьян, твой слуга Себастьян.

 

В трехтомном собрании сочинений Тарковского Александр Лаврин дает такое примечание к этому стихотворению: «Имеется в виду Иоганн Себастьян Бах». Однако Лаврин ошибается, речь здесь идет о святом Себастьяне – римском воине времен императора Диоклетиана. За скрытую приверженность к христианству его дважды приговаривали к смертной казни. В первый раз расстреляли стрелами, но юноша остался жив. За то, что Себастьян не изменил своим убеждениям, его вторично подвергли казни – забили камнями и бросили в сточную канаву. К образу Себастьяна, стойкого христианина, причисленного церковью к лику святых, не раз обращались знаменитые художники. Тарковский, хорошо знавший этот библейский сюжет не только по картинам средневековых мастеров, продолжает традицию: его лирический герой приобретает те же черты душевной стойкости и преданности своей вере в новую эпоху гонения христианства.

Как писал С.Н. Булгаков: «Телу в христианстве придаётся положительное и безусловное значение. Лишь в нём одном из всех мировых религий тело не гонится, но прославляется. <…> Телесность по существу своему вовсе не есть противоположность духу, ибо существует и духовная телесность, “тело духовное”…».

О существовании и будущем воскресении духовного тела писали многие христианские богословы. Например, архиепископ Лука: «В землю зарывается тело человеческое, и оно перестаёт существовать как тело. Но из элементов, на которые оно разложится, как из клетки зерна пшеницы, силой Божией воскреснет новое тело, не уничтоженный, немощный и бессильный труп, а новое духовное тело, полное сил, нетления и славы».

У А. Тарковского этой теме посвящено следующее произведение.

Влажной землёй из окна потянуло,

Уксусной прелью хмельнее вина;

Мать подошла и в окно заглянула,

И потянуло землёй из окна.

В зимней истоме у матери в доме

Спи, как ржаное зерно в чернозёме,

И не заботься о смертном конце.

Без сновидений, как Лазарь во гробе,

Спи до весны в материнской утробе,

Выйдешь из гроба в зелёном венце.

 

Здесь библейский образ Лазаря несёт устойчивое символическое значение воскресения умершего человека, образ «зерна в чернозёме» также имеет библейские корни (см., напр., Иоанн.12, 24), а в целом всё произведение можно рассматривать как поэтический парафраз отрывка о будущем воскресении духовных тел из 1-го послания Коринфянам св. апостола Павла: «Но скажет кто-нибудь: как воскреснут мертвые? и в каком теле придут? Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрет; И когда ты сеешь, то сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое; Но Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело. <…> Так и при воскресении мертвых: сеется в тлении, восстает в нетлении; Сеется в уничижении, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное» [1 Кор. 15, 35-44].

Таким образом, мы находим в стихотворении А.Тарковского не просто идейно-образную близость с библейским текстом, но и практически полное сходствос ним.Это произведение написано в контексте христианского миропонимания, утверждающего единство души и тела человека, их нераздельную связь.

 

«Псалом» или «словарь»?

 

Когда-то А. Лаврин вслед за поэтом записал случай, произошедший с А. Тарковским в декабре 1943 года в госпитале, где тот лежал после ампутации ноги: «Читать он не мог. Мешала боль в культе. Прямо над койкой висела единственная в палате лампочка.… Когда было совсем невмоготу, он протягивал руку и, обжигая пальцы, поворачивал лампу в патроне против часовой стрелки. Лампа гасла. <…> Однажды Тарковский в очередной раз выкручивал лампочку над головой и вдруг почувствовал, что вслед за движениями руки как бы выкручивается из тела. Мгновение спустя он поднялся над самим собой. Он воспринял это спокойно, но было странно видеть внизу собственное тело на железной койке. С любопытством разглядывал Тарковский свое лицо, хрящеватый нос, небритые проваленные щеки. Он увидел, что под одеялом не обозначена правая нога… Койка стояла у стены. Почему-то Тарковскому страшно захотелось посмотреть, что делается в соседней палате. Легко, без усилия он стал входить в стену, чтобы пройти сквозь нее. Он почти сделал это, когда внезапно ощутил, что находится слишком далеко от собственного тела и что еще мгновение – и уже не сможет вернуться в него. В испуге он рванулся назад, завис над койкой и скользнул в тело, как в лодку. (В этом месте рассказа Тарковский обычно делал спиралеобразный жест ладонью). И сразу – дикая боль в ноге, ощущение громоздкой тяжести физического бытия… Потом и этот опыт отозвался в стихах…».

Одно из них «Полевой госпиталь». Приведем лишь отрывок из него.

 

Мне губы обметало, и еще

Меня поили с ложки, и еще

Не мог я вспомнить, как меня зовут,

Но ожил у меня на языке

Псалом царя Давида.

 

В более поздних публикациях вместо слова «псалом» появилось «словарь». Можно предположить, что именно в этом, расширенном значении, «словарь царя Давида» и есть истинный источник поэтического слова Тарковского. В нем он черпал священные смыслы, обогащая ими слова, с помощью которых «человек способен слышать Бога, способен Его услышать, может вместить и соблюсти Божие Слово», по выражению отца Георгия Флоровского.

Как известно из рукописей, хранящихся в Пушкинском доме, Арсений Тарковский пытался сделать поэтическое переложение одного из Давидовых откровений. А именно 68-го псалма. На мой взгляд, это была довольно удачная попытка. Парафраз этот (увы, без разрешения наследников) приведен в книге П.Волковой «Арсений и Андрей Тарковские. Жизнь семьи и история рода». Книга грешит многими ошибками, но об этом – отдельная статья.

В данном случае важно то, что «словарь» псалма – есть проекция словаря Тарковского. Подтверждается это и несколькими высказываниями мастера из его эссе и статей. В них звучит одна и та же мысль: «…Слово само по себе шире понятия, заключенного в нем, по своей природе оно – метафора, троп, гипербола». Она же согласуется с мудростью отца Георгия Флоровского: «Когда божественная истина сказуется, изрекается на человеческом языке, самые слова преображаются. И то, что истины веры открываются в логических образах и понятиях, свидетельствует о преображении слова и мысли, - слова становятся священными…».

Такие слова, как небо и земля, хлеб и вода, соль и желчь, тщета и нищета, царь и нищий, степь и пустыня, зерно и посох несут в себе особую природу. Попадая в поэтическое пространство текстов Тарковского, именно они, освященные Богом «слова-метафоры», «слова-тропы», «слова-гиперболы», становятся проводниками тонкой и вечной энергии.

 

«Загореться посмертно, как слово…»

 

От стихотворения Тарковского «Свеча» (1926 г.) до стихотворения «Меркнет зрение - сила моя...» (1977 г.) – полвека. За это время его душа наполнилась высоким духовным светом. За это время во многих поэтических описаниях он создает картины, где обязательным является источник света, какая бы ни стояла вокруг тьма. Поэт призывает к тому, чтобы у человека открылось внутреннее зрение, чтобы сделать свой активный шаг к Силам Света. В этом для Тарковского – осознание личной ответственности перед миром.

Как известно, свеча в христианской и поэтической символике, прежде всего, - образ человеческой души. Творчество Арсения Тарковского еще раз подтвердило, что художественная модель «свеча - человеческая душа» стала своеобразным духовно-эстетическим эталоном не только для русских поэтов девятнадцатого века, но и для поэтов века двадцатого.

 

Свеча – спутник его поздних стихов, в ней поэт видит печальный, но светлый символ. Она скорбь и надежда, уходящая, но возрождающаяся жизнь. Свеча – это и символ внутреннего огня, озаренности человека, надежды на преображение. Верность истоку – свету, полученному в дар от сияния мира, и создание нового света как итога жизни – равно достойные его категории. Конец и начало приобретают для него равноценную значимость. В этом смысле справедливым будет высказывание известного российского литературоведа Сергея Чупринина: «Да, человек Тарковского смертен. Да, ему не дано перенести свою душу неповрежденной за грань физического небытия.  Но пока он жив,  он вправе ощущать себя сверстником вечности,  разомкнувшим судьбу  и  навстречу прошедшему, и навстречу грядущему».

 

 

По законам мифотворчества

или Королевства Кривых Зеркал?

 

Перед нами книга П.Д.Волковой «Арсений Тарковский. Жизнь семьи и история рода» (Москва, 2002, Изд. Дом «Подкова», изд-во «Эксмо-пресс»).* Казалось бы, многие должны порадоваться выходу в свет этой прекрасно изданной книги. Но, как это ни печально по отношению к памяти чтимого нами поэта, «радость, коей мы не чаем», оборачивается огорчением. Особенно для ценителей творчества Арсения Александровича, для тех, кто уже не первый год последовательно, по крупицам, собирает и изучает историю семьи и рода Тарковских.

Прочтение и детальный анализ данного издания приводят нас к двум нелицеприятным выводам. Первый: заслуженный деятель искусств РФ, профессор Паола Дмитриевна Волкова, поддавшись искушению внедриться в семейный архив Тарковских, односторонне использовала и опубликовала многие (порой личного, интимного характера) документы без необходимого на то разрешения и комментария наследников. Второй: фактографические и стилистические ошибки «золотыми россыпями» лежат в тексте книги П.Д.Волковой.

Как бы оттенив в заглавии свою позицию и обезопасив себя «теорией мифа», г-жа Волкова в части первой («Предания и быль родословия Тарковских, или Родословная как миф») затем смело переходит границу, отделяющую версии и предположения от реальных исторических документов, и по существу навязывает читателю давно взлелеянные ею «дагестанские» корни Тарковских.

Проводя в жизнь свою – «шамхальскую» – идею, г-жа Волкова намеренно закрывает глаза на многие очевидные факты. Проведем, например, такую параллель. На странице 21 автор пишет: «История Тарковских собирается из дошедших до нас мизерных сведений от периода полулегендарной истории до принятия православия в начале ХIХ века...» Да, исторические сведения не многочисленны, но не настолько мизерны и затемнены. Ибо реально существует

родословная «О Дворянстве рода Тарковских 1828 года №172», и прослеживается она с 25 февраля 1780 года от Францишка и Элеоноры Тарковских, греко-католиков Заславского приходского костела Волынской губернии.

Часть вторая книги в отличие от первой названа просто и непритязательно: «На берегах Ингулы». Здесь, в первом же предложении, искушенный читатель найдет три ошибки. При всем при том, мы даже готовы две принять за одну. Итак: не удосужившись заглянуть ни в географические атласы, ни в энциклопедии и справочники, г-жа Волкова произвольно переименовала реку Ингул, назвав ее притоком «северного Буга» (которого не существует!), но не Южного Буга, как того требуют география, картография и орфография. И третья ошибка, слившаяся в одну то ли по вине двух государынь, то ли – с легкой руки профессора Волковой – в силу шахматной рокировки в короткую сторону (с.29): «...В середине ХVIII века повелением государыни Елизаветы возвели военный форт – «Крепость св. Екатерины». На самом деле Ея Указом от 29 декабря 1751 года генерал-майору Глебову велено было водворить переселенцев в названых землях и построить на Ингуле фортецию, что и было исполнено оным в точности. Строительство крепости (велось под руководством инженер-полковника Менцелиуса) закончилось 18 июня 1754 года. И наречена она была в честь святой Елисаветы.

Цитируем далее (с.31): «Дело в том, что Елисаветграду и его жителям повезло. Город не был уездным. Уездным был Херсон». Если это метафора, мы готовы ее принять. Если это научное суждение, оно неверно. Елисаветград несколько раз менял свой административно-территориальный статус, но большую часть исторического времени был известен как уездный город. Что и отражено в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона.

К стилистическим ошибкам, на наш взгляд, следует отнести следующие. Страница 31: «Белый, утопающий в зелени каштанов и акаций, славившийся своими бахчами, садами и арбузами...» (Кстати, арбузами более всего славилась и славится доныне Херсонщина.) Страница 47: «Александр Карлович знал естественные науки, математику, географию. Нам сегодня, несмотря на поток информации, трудно представить, каким был образованный, думающий человек конца ХIХ века. Особенно в отношении круга их чтения». На этой же странице, в сноске, мы находим фактографическую ошибку: «Евгений Чекаленко был другом А.К., состоял в «Народной воле». На самом деле Е. Чикаленко действительно некоторое время был гимназическим товарищем Александра Карловича, но затем пути их разошлись именно потому, что тот стал более радикальным сторонником украинофильского движения, членом «Новой Громады».

Поразительно, как вольно г-жа Волкова (начиная со страницы 35 и далее) обращается с украинскими именами, фамилиями, названиями песен, пытаясь то перевести их на русский язык, то передать с помощью транскрипции или транслитерации. Отсюда – масса несуразностей. Так, например, псевдоним корифея украинского театра, режиссера, драматурга и актера И. К. Тобилевича под ее пером превращается в «Карпенко-Кара». Хотя склоняется он так:

И.п.    Карпенко-Карый.

Р.п.    Карпенко-Карого.

Д.п.   Карпенко-Карому,

и т.д.

На странице 40 читаем: «Марко Лукич Кропивницкий – создатель театра, режиссер, выдающийся актер, писатель, поэт, певец, музыкант, педагог». Однако Театральная Энциклопедия (Т.3, Москва, 1964 г.) дает нам несколько иную – более точную – информацию: «Кропивницкий, Марк Лукич /25.IV (7.V). 1840, Бежбайраки Елисаветградского уезда, 8 (21).IV. 1910/ - украинский драматург, театральный деятель, режиссер, актер, композитор, художник». Его младший соратник из плеяды украинских театральных корифеев Петр Карпович Саксаганский под пером П.Д.Волковой становится Саксаганьским, а «Товарищество русско-малороссийских артистов» – Товариществом русско-малоросских артистов (с.41).

На странице 42 находим еще один перл словотворчества г-жи Волковой: «Мы забыли еще рассказать о Миколо Вакуленко и его жене...» Естественно, если бы речь шла о Никколо Паганини, у нас никаких вопросов к госпоже профессору не возникло бы. Теперь же мы просто обязаны уточнить: неужели имя Мыкола (Николай) считается иноязычным словом в русской грамматике? Может, такое небрежение идет от отношения П.Д.Волковой к украинцам как к «малороссам» («Малороссы – песняры, обладатели дивных голосов...» читаем на с.43)? Или – от восторженной увлеченности мнимым «шамхальством» Тарковских? Ведь для нее главное – создать экспрессию, употребив как можно больше эпитетов, оценочных слов, а кому принадлежит пьеса «Назар Стодоля» – Т.Г.Шевченко или Карпенко-Карому – это уже не столь важно (см. с.36).

Так же, по-видимому, не суть важны для г-жи профессора и другие фигуры, эпизодические встречи** с которыми она использовала лишь для получения и вычленения интересной информации, не более. Иначе, чем тогда объясняется то, что в сноске на странице 49 бывший директор музея-заповедника «Хутор Надия» Николай Васильевич Хомандюк перекрещен в Николая Викторовича, а кировоградский книголюб и краевед Александр Викторович Чуднов – двумя абзацами выше – превращен в женщину. Цитируем: «В 20-х годах Александр Тарковский написал бесценный по значению текст, подготовленный к публикации О.Чудновой, «Очерки революционного движения в 80-х годах в Елисаветграде»,*** опубликованный в газете «Елисаветград», выпуск №9, 1992.» Заметим также, что газета эта на самом деле называлась «Елисавет», а гимназией, в которую в возрасте семи, а не «девяти лет Арсения Тарковского определили учиться» (с.79) руководил Мелентий Карпович Крыжановский, а не Кжановский, как явствует из текста П.Д.Волковой.

На наш взгляд, книга профессора П.Д. Волковой не имеет права претендовать на достоверность, более того: ее фактографическая основа искажена, а концептуальная – ущербна.  Ибо подтасовка недостоверных биографических фактов и эстетических категорий творчества Арсения и Андрея Тарковских под некий апокриф извращают восприятие читателей.

Ибо значение и наследие этих художников выходит за рамки любой отдельно взятой национальной культуры. Они принадлежат всему миру. «И потому правы те, – как вдохновенно пишет Иван Александрович Ильин, – которые рассматривают гениального художника как дитя Божие, свободно нашедшее законы художественной необходимости. Действительно, такой художник кажется нам “богорожденным существом”, личным чудом Вселенной».

 Кировоград,

2007

 

 

* Переиздана в 2004 году с теми же ошибками, но с некоторыми дополнениями и под новым названием: «Арсений и Андрей Тарковские. Жизнь семьи и история рода» (Изд. дом “Зебра Е”).

** В 1992 году П.Д. Волкова (в то время директор Фонда Андрея Тарковского при Союзе кинематографистов России) в качестве гостя была приглашена в Кировоград на Дни Тарковских, что отмечались с 19 по 21 сентября.

*** В переводе с украинского правильно называется «Очерк истории революционного движения в г. Елизавете». Записан под диктовку летом 1924 года Ольгой Даниловной, женой уже ослепшего к тому времени Александра Карловича. Впервые опубликован в 1930 году в сборнике исторической секции Украинской Академии Наук «За сто лет» (Материалы из общественной и литературной жизни Украины ХIХ и начала ХХ столетия под редакцией академика Михаила Грушевского. Книга пятая. С. 235-243).

 

 

 

«На каждый звук есть эхо на земле…»

(Послесловие к 100-летию Арсения Тарковского)

 

Арсений Тарковский – поэт отнюдь не «юбилейный», не парадный. Он всегда отстранялся от барабанов и медных труб, выдувающих славу очередному кумиру, по выражению Елены Криштоф. Он не из тех «выразителей», кто считал, будто эпоха говорит именно его словами. Он – поэт настоящий, несуетный. И потому его взгляд, его слово проникают во Время  и говорят из Вечности. Арсений Тарковский верил в бессмертие творческого человеческого духа и убедительно доказал, что художественная литература изначально духовна. Его философская лирика стала той “живой водой”, которая обогатила  русскую и мировую словесность гуманизмом и благородством.

Недавно мы побывали в Тарусе, где провели два удивительных дня в гостях у Марины Арсеньевны Тарковской. Во время одной из бесед она заметила: «Все не могу поверить, что папе исполняется сто лет. Вот в шкафу его пиджак висит…»  Она смотрела на нас его глазами – карими, живыми, лучащимися, полными тепла. Глазами хранительницы рода. Она сидела под старой грушей за круглым садовым столиком, и рассказывала о своем детстве, о брате, о сыне, о племянниках и внуках. За нашими спинами дышал прохладой деревянный дом, в котором все напоминает об отце и брате, в котором всегда ждут всех.

Ощущение открытой настежь двери в светлый мир семьи создают и великолепные книги

Марины Тарковской. В 1989 году, через три года после смерти  Андрея, она подготовила и составила сборник воспоминаний о брате («О Тарковском», Москва, Прогресс), где чувствами, проникнутыми живой болью об утрате друга, коллеги, режиссера, близкого человека, делятся, например, А.Кончаловский, М. Терехова, Н. Бурляев, К. Занусси и другие мастера искусства.  Через десять лет появилась ее книга «Осколки зеркала», которая из небольших рассказов и новелл, как из осколков, воссоздает рассыпанный во времени портрет семьи. Нелегко, однако, для Марины Арсеньевны шел этот поиск и осознание места каждого из героев в общей судьбе. И она написала книгу, выходящую за рамки обычной мемуарной литературы. Сюжет ее животворен, он вырастает как бы поверх коротких и выразительных рассказов, где герои перекликаются в диалоге не только кровного, но и духовно близкого родства, как ветви одного ствола.

И еще: каждый год с волнением встречает Марина Арсеньевна сына Михаила, прилетающего из енисейской таежной глубинки, где он работает охотоведом и пишет книги. Одна из них «Замороженное время» (изд. «Андреевский флаг», Москва, 2003) как бы перекликается с названием книги Андрея Тарковского «Запечатленное время» (изд. «Ульштайн», Берлин, 1985). Но повести и рассказы в ней отнюдь не о кино, они – о таежниках, для которых каждый день жизни – не подачка свыше, а «замороженное», иначе длящееся (presentcontinuous) время, от зари и до зари, ежечасно и ежеминутно наполненное преодолением, терпением и любовью. Видимо, не случайно Михаил попал в эти края. Именно здесь, в Туруханском крае, отбывал ссылку его прадед-народоволец. Не случайно Михаил унаследовал дар слова и свободолюбия от деда и прадеда. «На каждый звук есть эхо на земле…».

Арсений Тарковский – поэт от Бога. В прямом и переносном смысле. Его поэзия, его работа над Словом – есть со-творчество, продолжение дерзаний и мук Творца. Однако, не только первое слово божественной истории – Ветхий Завет, но и второе – Евангелие – близко и дорого поэту. Правда, имя Бога-Слова-Христа он произносит редко. Может быть, причиной тому – глубина религиозного чувства, внутренняя сосредоточенность и тишина? Ведь сам дух Арсения Тарковского проникнут Любовью Христовой. Фигуры умолчания, напряженное внимание, преклонение перед высшей тайной – свидетельство его необыкновенной чуткости и мастерства.

Среди прочих Арсений Тарковский очень любил пушкинское стихотворение «Жил на свете рыцарь бедный». Почему настолько любимое, объяснялось так: потому что кристально, потому что без метафор и других фигур.  Но, наверное, еще и потому, что в стихотворении шла речь о безусловной вере, к которой Тарковский стремился, которой считал себя удостоенным. Вера поэта – это состояние его бытия: в постоянном порыве к возвышенному и – одновременно – в покаянном чувстве. Она противоречива, как и любовь, ибо парит в восходящих и нисходящих потоках. Она ищет Бога и обращается к людям.

Высокие правдивые слова, звучащие в стихах Арсения Тарковского нашли отклик в сердцах уже нескольких поколений читателей. Рецензируя книгу поэта «От юности до старости», писатель Ю.Карабчиевский отмечал, что стихи Тарковского – «как бы живой мост через время, соединяющий нас с нашей полузабытой культурой». А поэтесса Лариса Миллер после смерти поэта уточнила эту мысль: «Шли годы. И все это выморочное время Тарковский оставался для нас заповедником, где мы находили то, что исчезало на глазах: корневую, нерушимую связь с Русской и Мировой культурой, благоговейное отношение  к Слову, Музыке, Жизни. Арсений Александрович не любил пафоса, и мы ему никогда не говорили высоких слов, хотя каждый из нас понимал, что такое Тарковский. Его присутствие на земле вселяло надежду. И он сам всегда призывал надеяться, не опускать рук, хотя вовсе не был оптимистом».

  

А стол один – и прадеду и внуку:

Грядущее свершается сейчас,

И если я приподымаю руку,

Все пять лучей останутся у вас.

 

Теперь можно с уверенностью сказать: его «пять лучей» собрали, познакомили и  объединили тысячи людей, порой не подозревавших о существовании друг друга. Пример его благородной судьбы, свет его Слова укрепляет их дух, их веру и надежду.

Подтверждение тому – ряд вечеров, экспозиций, встреч, театральные премьеры и другие акции, прошедшие в Москве, Кировограде и Киеве. Например, на вечере в честь поэта, организованном Конгрессом литераторов Украины, в Белой гостиной киевского Дома ученых собралось около 160 человек разных возрастов – от любознательных студентов до признанных мастеров литературы и журналистики. В частности, здесь выступили: профессор архитектуры, доктор наук, депутат ВР трех созывов Лариса  Скорык, глава пресс-службы УПЦ московского патриархата Василий Анисимов, заслуженный артист Украины Борис Лобода, поэт и журналист Станислав Бондаренко, председатель областной организации КЛУ Александр Корж, авторы этой статьи и другие. Вел вечер известный поэт и составитель нескольких крупных антологий Юрий Каплан. Он поздравил присутствующих с юбилеем любимого поэта и передал поздравления от его дочери, а также от Евгении Кузьминичны Дейч – давнего друга семьи Тарковских. В финале вечера Юрий Каплан порадовал собравшихся тем, что Конгресс литераторов Украины учредил накануне премию имени Арсения Тарковского «За весомый вклад в развитие русскоязычной поэзии  Украины».

 

Киев, 2007

 

 

«Слышу в имени ясном МАРИНА: Александр, Арсений, Андрей»

 

На долю жінок у роду Тарковських часто випадали тяжкі випробування. Майже все життя вони проводили в чеканні та сподіваннях. Чекати доводилося і Олександрі Сорокіній (першій дружині Олександра Карловича), коли чоловік повернеться із в’язниці, а потім - із заслання, і Марії Вишняковій (матері Андрія та Марини), коли прийде з війни Арсеній Олександрович, і самій Марині Арсенівні – брата з еміграції, а пізніше – сина Михаїла, що працює у Туруханському краї, в тайзі, де колись на засланні жив його прадід-народоволець. Усі ці важкі випробування і страждання не очерствили їхні серця, не замулили їхні духовні джерела. Що ясно видно з книжок, інтерв’ю та статей Марини Тарковської. А ще – із багаторічного безпосереднього спілкування з нею.

Якось ми йшли центральною вулицею Кіровограда. Біля поштамту на той час торгували лоточники. На кількох лотках лежали книги. Марина Арсенівна, вибачившись зі словами «Романе, я хочу вам щось подарувати», підійшла до них, уважно оглянула, і вже за чверть хвилини я тримав у руках Біблію. Услід за батьком Марина Тарковська назвала її Книгою книг. Це було моє  перше Святе Писання. На дворі стояла прохолодна  осінь 1989 року. На душі було тепло від її материнського погляду, лагідних слів і довіри, на яку я, певно, тоді  і не заслуговував.

Марина Арсенівна Тарковська народилася 3 жовтня 1934 року. Після розлучення батьків Андрій та Марина залишилися з матір’ю, тоді їм було відповідно чотири і два роки. Мати ледь-ледь зводила кінці з кінцями. А попереду була війна, евакуація, голодні повоєнні роки і тривалі матеріальні нестатки. Якщо додати сюди життя у напівпідвальній комуналці, вікна якої виходили на глуху кам’яну стіну, із сусідами певного статусу, які могли заподіяти недобре, та ідеологічні «тиски» сталінського режиму, то отримаємо майже повну картину «щасливого дитинства» Марини Тарковської. В подальшому доля також була не дуже ласкава до неї – і при вступі до інституту, де її  вперше «завалили», і пізніше, коли вона опинилася відчуженою від мистецької спадщини батька і брата.

Лев Горнунг, друг сім’ї, колись написав про Марину: «Марина Тарковська до закінчення школи перетворилася на дуже красиву дівчину, розумну, скромну, з великим тактом і чарівністю. (…) Вона мала рівний і спокійний характер. Була доброю і прихильною до людей. (…) Молоді люди серйозно закохувалися в Марину. Серед них були два суперники, які довго і безнадійливо сподівалися на те, що Марина, нарешті, прислухається до їх благань, прийме їх пропозицію і вийде заміж за одного з них. Даремно сподівався і Євгеній Борисович Пастернак, що зможе ублагати Марину стати його дружиною. (…) І – дивно – добра і завжди поступлива Марина тут виявила твердість характеру і відмовила усім претендентам на її руку і серце. Згодом вона вийшла заміж за товариша брата по інституту Олександра Гордона, зберігши одначе в заміжжі своє дівоче прізвище Тарковська».

Олександр Гордон вперше приїхав до Кіровограда 1992 року, коли тут проходили Дні вшанування пам’яті Олександра, Арсенія та Андрія Тарковських. Не тільки в ролі турботливого чоловіка. О. Гордон – кінорежисер і сценарист – у юності був пов'язаний тісними дружніми стосунками з Андрієм Тарковським. Вони навіть зняли разом два спільних фільми. Вітальїч – так, без усілякої погорди, він відрекомендувався – багато років був поруч з ним, спостерігав його творчий шлях і розповів тоді багато чого з власного досвіду. Пізніше Олександр Гордон напише і видасть 2007 року чудову живу книжку про Андрія Тарковського «Не утоливший жажды».

Про сім'ю Марини Тарковськоїта Олександра Гордона можна розповідати розказувати довго і захоплено. Мені пощастило бувати у них і в Москві, і в Тарусі. Коротко зупинюся зупинятимемося  лише лише  на враженнях від гостин, проведених саме тут. Передусім передусім, нагадаю помітимо, що Таруса – позаштатне провінційне провінціальне містечко на Оці, яке традиційно було притулком опальних поетів, письменників, філософів, художників митців, релігійних і громадських громадських  діячів.

Певно, через його мальовничі заокські та культурні традиції обрали це місто М. А. Тарковська та О. В. Гордон. Вже декілька десятиліть дочка знаменитого поета і сестра геніального режисера досліджує їх творчість, популяризує спадщину батька і брата, пише статті і книги, виступа із лекціями в різних країнах світу, бере участь в організації і проведенні російських і міжнародних кінофестивалів, науково-практичних конференцій. Олександр Віталійович – вірний друг і помічник в усіх її шляхетних починах.

Все життя влітку жили по чужих дачах наданнях за тридев'ять земель від Москви, лише десять років тому купили невеликий сільський будиночок в Тарусі. А потім ще декілька років перебудовували і облаштовували його, мріючи зібрати| за одним столом усіх онуків і правнуків цього чудового роду. Південним фасадом будинок виходить в густий тінистий сад, де серед слив, груш, яблунь, смородини, ростуть мальви, хризантеми, флокси, троянди, чорнобривці, запашний тютюн. А ще на рівненько розбитих грядочках перед хатою пишно ростуть цибуля, морква, кріп, часник... Все це дбайливо доглянуте, щодня просапується і поливається надвечір. І все це так нагадує українську оселю, в якій я сам виріс.

Ця асоціація виникла одразу, коли ми сиділи в саду під розлогою старою яблунею, і Марина Тарковська розповідала, як вперше потрапила на прем’єру картини «Дзеркало». Тоді, 1974 року, в московському Будинку кіно зібралася велика кількість людей. Вони сиділи на сходинках, стояли на балконі за кріслами. Брат вийшов на сцену, говорив коротко, сухо, наголосив на тому, що глядач має сам оцінити фільм. Фільм розпочався…

Картина вражала, в ній була нова, незвична для радянського кіно, образно-поетична мова.

«На мене картина справила враження, - пригадувала Марина Тарковська, - котре майже неможливо сформулювати. Звичайно, було ясно, це видатний художній твір. Але в ньому розповідалося про нашу сім’ю, про наше з Андрієм дитинство. Я бачила маму на екрані, чула голос батька. В нашій сім’ї не полюбляють з’ясовувати стосунки, виносити на чужий суд глибоко приховані особисті переживання. Але Андрій порушив табу. Недарма у найпершій сцені – епіграфі до фільму – юнак-заїка промовляє: “Я можу говорити!”.

Андрій заговорив у повний голос. Він розповів про маму, про батька, про голодне воєнне дитинство, зігріте материнським коханням. І він так говорив про одну сім’ю, що було зрозуміло, що він розповідає про життя мільйонів сімей. Історія однієї сім’ї, яка зображена на фоні світових історичних подій, стає загальнолюдською. І все-таки для мене – це, передусім, сповідь Андрія».

 «Дзеркало» кіровоградський глядач вперше побачив, здається, у травні 1975-го. Вчорашній школяр я на той час ще не уявляв, хто такі Андрій та Арсеній Тарковські. Фільм став для мене і відкриттям, і одкровенням. Відкриттям двох непересічних художників. Одкровенням того, що несе в собі справжнє високе мистецтво. Тоді я лише мовчки дивувався тому, що частина публіки залишає, не додивившись картину до кінця, і без того напівпустий Червоний зал кінотеатру імені Дзержинського. У чому тільки не звинувачували тоді талановитого режисера – в снобізмі і в зарозумілості, в елітарності та надмірній свободі обраної форми, в нескромності та неповазі до глядача. Такі були тоді часи… Однак мене ця картина приголомшила і заворожила. Саме поетичними образами, своєю сповідальницькою інтонацією.

Свою форму сповіді Марина Тарковська знайшла пізніше. 1989 року, три роки поспіль після смерті Андрія, вона підготувала і склала збірку спогадів про брата. А ще через десять років з’явилася її власна книга «Осколки зеркала», котра з невеличких оповідань та новел, як із скалків, відтворює розсипаний у часі та просторі портрет сім’ї. Нелегко, одначе, для Марини Арсенівни йшов цей пошук і осмислення місця кожного з героїв у спільній долі. І вона написала книгу, що виходить за рамки звичайної мемуарної літератури. Сюжет її животворний. Він начебто зростає понад короткими і виразними оповіданнями, де герої перегукуються в діалозі не тільки кровного, але й духовно близького споріднення, як гілки одного стовбура родинного древа. Того ж року вийшла книга спогадів про Арсенія Тарковського «Я жил и пел когда-то…», присвячена десятиріччю смерті поета. Її упорядником також була Марина Арсенівна.

Ось, що вона пише в передмові до цього видання. «Жанр мемуарів читачі полюбляють. Але це надзвичайно важкий і небезпечний жанр. Важкий – тому що перед автором стоїть завдання якомога об’єктивніше і точніше зафіксувати своє враження від зустрічей з людиною, про яку він згадує. Небезпечний, тому що пам'ять недосконала, вибіркова. Майже неможливо відмовитися від свого суб’єктивного погляду на події, і часом мимоволі своє ставлення до того, що відбувається, автор приписує своєму героєві. Небезпечним я вважаю у спогадах припустимість, неперевірені факти і дати. Неприємно, коли довірливі розмови віч-на-віч стають надбанням публіки, коли розголошуються «таємниці» свідком, що опинився поруч. Але ще гірше – обтікання, недомовленість, напівправда. І як бути у таких випадках з етикою, з почуттями близьких? Складне і болюче питання, на котре кожен з авторів відповідає по-своєму».

Досвідчений читач, прихильник мемуарної літератури знає, як часто в цьому жанрі зустрічаються книжки на кшталт «Я і пушкін», «Я і ахматова», «Я і тичина». В книжках Марини Тарковської немає і натяку на це. Шляхетність, з якою вона ставиться до слова, до творчості, до життя взагалі, має кореневий генетичний зв'язок із тими, кого ми величаємо аристократами духу, зі справжньою інтелігенцією, про яку А.П. Чехов писав, що вона народжується тільки в провінції. Творча мета авторки продиктована не бажанням самоствердитися за рахунок інших, не вилити на папір минулі образи і кривди, а зберегти і донести до читача у всій повноті те, що через деякий час вже буде недоступне. Ті «друзки» подій, почуттів, думок, які майже загубилися, розпорошилися у плині часу.

1992 року Марина Тарковська із добрих спонукань запросила на Дні Тарковських московського професора Паолу Волкову. Коли та піднесено виступала перед кіровоградською публікою, ніхто й гадки не мав, що вона може зганьбити цю шляхетну справу. Спочатку як директор Фонду Андрія Тарковського при Спілці кінематографістів Росії, потім як літератор. Не обтяжуючи себе ні моральними, ні науковими принципами, пані професор 2002 року видає друком книжку «Арсений Тарковский. Жизнь семьи и история рода». А два роки поспіль перевидає її під назвою «Арсений и Андрей Тарковские. Жизнь семьи и история рода». Детальний текстовий аналіз цієї книжки приводить до двох сумних  висновків. Перший: заслужений діяч мистецтв РФ Паола Волкова, піддавшись спокусі заглибитися в сімейний архів Тарковських, однобічно використала і опублікувала багато (іноді особистого, інтимного характеру) документів без необхідного на те дозволу і коментарю нащадків. Другий: фактографічні та стилістичні помилки просто «золотими розсипами» лежать в тексті книги. Більшість дослідників теми, означеної в заголовках, застерігають: книги П.Волкової не мають права претендувати на достовірність. Більше того: їх фактографічна основа викривлена, а концептуальна – шкідлива.

Як уже наголошувалося, час і доля не були надто прихильні до Марини Тарковської. Вона втратила брата, батька... Будинки – і в Кіровограді, де пройшло дитинство батька, і в Москві, де виросли вони з братом, – зруйновані. А могли б стати музеями.

Здавалося б, їй є на що ображатися, є над чим горювати. Проте свій біль і гіркоту вона пропускає крізь горнило християнського (православного) милосердя. І хоча в її книгах є сторінки, де вона з явним невдоволенням пригадує чиїсь нерозважливі вчинки, переважна більшість з них наповнені добрими, теплими, вдячними словами. Продиктованими великим почуттям жіночої материнської любові, мудрістю, великодушністю.

«Після тривалих роздумів та сумнівів, - пише М.А. Тарковська, - я дійшла переконання, що повинна говорити всю правду, якою гіркою вона б не була. Скалки, коли їх береш в руки, боляче ранять, але інакше не скласти того дзеркала, перед яким пройшло життя моїх близьких». Така принциповість, безкомпромісність стоять поруч із душевним тактом, чуйністю Марини Арсенівни до тих, кого вона описує. До того ж, усі відомості, що стосуються історії сім’ї, нею документально вивірені. Мені достеменно відомо, скільки архівів їй довелося об’їздити, скільки документів опрацювати, скільки свідків розшукати, аби відтворити ту доволі панорамну картину, у центрі якої звичайна сім’я, що живе за законами свого часу, проте складається з незвичайних, таких, що виходять за рамки цього часу, людей.

Працюючи над книгою, Марина Арсенівна знов і знов заглиблювалася у підтексти поетичних творів батька, роздумуючи над явним і прихованим їх змістом, намагаючись розкрити таїну деяких символів, образів та присвят. Так було, наприклад, і з добіркою із 16 віршів, присвячених такий собі М.Г.Ф. Ось як про це пише сама Марина Тарковська: «Мені уже відомо із віршів, що М. – це Її ім’я, Марія. Що ховається під рештою ініціалів, я дізналася, приїхавши в рідне місто батька, в Кіровоград (колишній Єлисаветград). Там все вирішилося, співпало, встало на свої місця. Там знали її, Марію Густавовну Фальц». Деякі «зернята» цієї тремтливої історії першого кохання юного Арсенія Тарковського допоміг зібрати і я. Під час спілкування з Мариною Арсенівною вражало те, як обачливо, шанобливо і чуйно вона поставилася до жінки, якій присвячено більше віршів (а значить, і почуттів), ніж її матері. Одне лише «Її ім’я» (саме так, з великої літери!) чого варте…

Кого б не торкалося перо Марини Тарковської – рідних або знайомих, будь вони відомими чи безвісними, – для всіх вона знаходить відповідну тональність, вишукуючи те найважливіше, що робить їх живими, органічними, часто неординарними і повертає у те вічко історії, яке вони самі і сплели. Великим дарунком проникливому читачеві, усім, хто бажає зануритися в історію рідного міста і краю, є такі глави з другого видання «Осколков зеркала» як «Елисаветградский дедушка», «Реальное училище», «Революционная деятельность Александра Тарковского», «Елисаветградские кружки и их предатели», «Медем», «Первый брак Александра Карловича», «Валерий, Валя, Валюсик» та інші.

В своїй просвітницькій діяльності Марина Тарковська шукає і відстоює ті шляхи, які в умовах сучасного здичавіння і вихолощування культури здатні відвернути подальшу руйнацію культурної і духовної єдності давно генетично з’єднаних культур. На відміну від тутешніх недолугих невігласів, які клянуть «ворожу москальську мову», вона подає інший приклад. Нагадаю її слова, сказані на Хуторі Надія 1992 року.

Батько дуже любив українську мову і вважав її однією з найкрасивіших. Тому що це дивовижно музична, дивовижно добра мова. Він пам’ятав цю мову все життя, говорив українською, можливо, погано, але читав досить вільно. Сторонні люди навіть помічали в його російській вимові своєрідний український акцент. Я вже не кажу про той вплив української культури, яку він сприйняв і передав нам. Всім відомо, що він був «сковороди стом», що він дуже любив поетичну творчість і філософію Григорія Сковороди. Батько був пов'язаний з багатьма українськими сучасними поетами. Зокрема, товаришував з Максимом Рильським, часто бував у нього в гостях. Спілкувався також з Дмитром Павличком, листувався з вашим земляком Володимиром Базилевським.

Родина Тарковських, як відомо, пов’язана родинними узами з родиною Тобілевичів. Першою дружиною Івана Карповича була Надія Карлівна Тарковська. Жінка освічена і обдарована, вона стала йому не тільки дружиною, але й сподвижницею, актрисою, однією з виконавиць «Українських вечорниць» Ніщинського, вперше поставлених в Єлисаветграді. Саме на її честь і назвав свою оселю «Хутір Надія» фундатор українського театру Карпенко-Карий. Нині там розташований літературний музей-заповідник. Тим, що він має такий статус, треба завдячувати також і Арсенію Олександровичу Тарковському. Тепер там, у меморіальній діброві, є кілька дубків посаджених і дочкою поета Мариною Арсенівною.

Вперше вона приїхала до Кіровограда 1989 року. Це було восени. Жовтневий прохолодний вітер натягував хмари, у місті дощило. Але у вітальні відділу мистецтв ОНБ ім. Крупської (нині ім. Чижевського) було тепло і затишно. Зібралися там люди небайдужі, переважним чином, творча інтелігенція – вчителі, журналісти, літератори, художники, архітектори. Вони пам’ятали і шанували талановитого поета-земляка, знали про його любов до рідного міста. Марина Тарковська підтвердила це у своїй розповіді. Зокрема, вона сказала, що батько завжди тремтливо і тепло згадував це місто, а на схилі літ мріяв ще раз побувати в Кіровограді, тепер вона виконує його заповіт.

Як доказ Марина Арсенівна процитувала тоді уривок з листа батька 1972 року: «…Как мне хочется на Украину, в Киев и в мой Кировоград, — я поехал бы на родину за слезами, больше мне в мой город ехать не за чем. Да разве ещё за детством, которое так нужно в старости. Верно, в моём возрасте впадают в детство по влечению сердца. Если и я впаду в него, не удивляйтесь, есть не только пространство — родина, есть и время — родина…».

Тоді ж в одному з інтерв’ю Марина Тарковська висловила і своє ставлення до нашого міста. «Ходжу вулицями міста з особливим почуттям – адже ними ходили колись мій дід та батько. Приємно бачити зараз, як реконструюються будинки, обережно й з любов’ю зберігається стиль старого міста. Сумно, що місто брудне…

Як відомо, без минулого, без історії немає майбутнього. Кожному зрозуміло, що необхідно зберігати історичні та культурні пам’ятки, залучати до цього школярів, студентів – усю молодь. Ваше місто було культурним осередком України. А чи знають про це теперішні мешканці Кіровограда? Чи підтримують ці славні традиції?

Що стосується перейменування, то це повинні вирішувати жителі міста. Я можу тільки висловити свої міркування з цього приводу. Було місто Єлисаветград, його найменування пішло від назви фортеці святої Єлизавети. На мою думку, місту повинна бути повернена його історична назва».

Потім були відвідини музею-заповідника «Хутір Надія», де в осінньому саду Марині Арсенівні пощастило зірвати з гілки останнє яблуко, що є доброю прикметою в Україні. З її зустрічей, з її бесід з тодішнім директором музею-заповідника Миколою Хомандюком і виникла ідея відзначати в Кіровограді Дні Тарковських. Згодом Марина Тарковська стала постійною гостею нашого міста. А останні кілька років приїздить до Києва вручати міжнародну премію імені Арсенія та Андрія Тарковських кращим українським поетам та кінематографістам.

 

Александр, Арсений, Андрей…
А.Р.Н – три чарующих звука:
Вдохновение, рана и мука,
А разлука острей и острей.

Александр, Арсений, Андрей,
Три отца моих, три моих сына.
Слышу в имени ясном МАРИНА:
Александр, Арсений, Андрей.

 

Ці вірші я вперше почув 1992 року, коли в Кіровограді відзначали 85-річчя з дня народження Арсенія Тарковського. Пролунали вони з вуст, на жаль, нині покійного поета і барда Сергія Каплана. Ці рядки найкраще розкривають долю героїні цього нарису – берегині роду і духовної спадщини Тарковських.Вона несе в світ ті культурні традиції, які об’єднують людей на шляху до гуманізму, краси і добра.

 

Кіровоград,

2010

Роман ЛЮБАРСКИЙ

Прочитано 4380 раз
    Оцените материал
    (4 голосов)

Комментарии  

0 #1 Hannelore 23.02.2019 09:40
Hello. I have checked your stepup.press and i see you've got some
duplicate content so probably it is the reason that
you don't rank hi in google. But you can fix
this issue fast. There is a tool that creates articles
like human, just search in google: miftolo's tools

Review my page :: HershelBig: https://LavernBad.blogspot.com
Цитировать

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

  1. Новое
  2. Популярное
  3. Случайное

Архив Материалов

« Март 2019 »
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
        1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31

Кого Вы хотели бы видеть следующим мэром города Кропивницкий?

Интересные Мысли

Ошибка: Нет статей для вывода на экран